— Жека, — ответил сквозь стиснутые от боли зубы.
— Отлично, Жека, а меня — Натка, — покачала головой, удивляясь чему-то, — так и зови.
Жека застонал, и я стала колдовать у дивана, на котором он лежал.
— Это что за укол? — Жека с недоверием посмотрел на шприц с набранным лидокаином.
— Это обезболивающее, лидокаин, ты уколов боишься?
Я достала медицинский чемоданчик с укладкой.
— А теперь сожми зубами вот это, на всякий случай! — вставила в зубы больному какую-то палочку, — постарайся не закричать — весь дом перебудишь. Нам этого не надо. Потерпи, миленький, хорошо?
Я быстро справились с раной, и он лишь стонал, когда я щипцами доставала пулю и зашивала рану.
Старый и зек с подозрением следили за моими руками. А когда я закончила бинтовать рану и взяла в руки шприц, одновременно спросили:
— Это что у тебя?
— Антибиотики. Пару дней поколоть надо, — словно оправдываясь или втолковывая больному, — сможешь сам, Жека? Вот так, — пара секунд — и шприц у бедра, — только протри спиртом сначала.
Жека простонал:
— Коли уже.
— Фу, ты боишься уколов? Так ведь всё уже. Уколола, — и отправилась мыть руки в ванную.
— Ничего себе, Гр… Старый, — словно ошибся, — я ничего не почувствовал. Вот только бедро болит.
И Жека виновато посмотрел на старшего.
Но того пацан не интересовал.
С раненым я закончила, следы крови у порога, где сидел Женя, я подтёрла. Теперь можно снять перчатки и выбросить, но сначала нужно их завернуть во что-то, а лучше бы сжечь. А там, на площадке и на лестнице, там тоже надо вытирать. Говорю об этом старшему.
— Какая кровь, старый, она сдёрнуть хочет, а потом к ментам… — бубнит «зек». У меня тоже была такая мысль, но ведь и меня накажут. Почему не донесла, почему помогала… Будет много вопросов. А чем они закончатся?
— Тогда сам иди и вытирай, следы ко мне ведут, пойми своей пустой головой! — злюсь я на «зека», преодолевая страх.
— Вот-вот, дуй, Хмурый! И чтоб ни одного пятнышка! Усёк? — Старому стало весело.
Хмурый скрипит зубами, бросает на меня злобный взгляд, но тряпку берёт.
— Ну, а где же мать-то? — грозно прозвучал голос Старого.
Граф.
«Кто же она? Нина? Нет, молода больно. Ты совсем свихнулся, старый. Нине сколько лет уж сейчас было бы. Но как похожа! Как похожа. Хорошааа! Конфетка! Почему нет матери? Куда уехала? Какие бл** родственники? Темнит красотка. А шустрая, смелая! Нина не такая была. Была. Где она сейчас. Сколько не спрашивал мать тогда: ни звука. Упёртая. Хрен что узнаешь. Штирлиц, бл**. Ушла, говорит, куда? Куда? Скрылась? Спряталась? От меня? От меня хрен скроешься, из-под земли достану. А её не смог найти».
— Так, как говоришь, зовут тебя?
— Наташа, вы же слышали.
Борзая девка. Хм.
— Старый, а может, деваху с собой заберём? Смотри, какая краля пропадает, — теперь борзеет, ухмыляясь, Хмурый. Хмурый — стоящий кореш, но только с прибабахом. На бабах повёрнутый.
Я осадил его:
— Хмурый, никшни! Не трожь девку. Убери лапищи.
А девка вся трясётся — боится. Хм.
— Вы же обещали уйти! Вы обещали! — верещит, чуть не плачет, а ведь не плачет. Надо же.
— Ну, это ты говорила, а мы ничего не обещали, — отвечаю, — а почему бы тебе с нами не отправиться, а?
И тут девку понесло, да так, что мои кореша рты разинули, а я совсем охренел:
— Где мама, спрашиваете? Какая? — наступает девка, и главное, не боится, хм, — моя? Или ваша? — так и зырит глазами. — Мою убили такие же, как вы. Или хуже. Десять лет назад я осталась сиротой. А её нашли вон там, за гаражами. Какие-то отморозки раскроили ей череп, забрали лекарства, что были при ней. Она же врачом была, если интересно. Денег тоже не нашли. Продолжать? — я всё больше хренею, потому что, наконец, узнал, что стало с Ниной, моей первой любовью, матерью этой пигалицы.
Она говорит, и вижу, как ей всё же страшно, как схватилась за стол, чтобы не упасть, а слова её падают, падают на нас. И если бы словом можно было убить, то все мы давно бы валялись у её ног мёртвые.
Мои глаза горят, как солью посыпаны, а сердце, чтоб его, опять колотится и болит.
Нину я любил, по-настоящему, но не сберёг! Не сберёг!
— Продолжай, — хриплю. Пацаны в непонятке. Таким они меня не видели никогда.
— На пальце у мамы было кольцо, внутри — гравировка: «На память от С.» Кто такой С. Я не знаю. Да и какая теперь разница? Теперь про вашу мать: Клавдия Фёдоровна умерла два года тому назад, вот в этой нищете. Мы с ней жили на её пенсию и мою стипендию. Продолжать? А вы? Где были вы? — она меня лупит наотмашь взглядом. — Вас сколько лет не было? И… она про вас никогда не говорила, я не знала, что у Клавдии Фёдоровны есть сын.
— Кончай лечить, лепила, — разинул рот Хмурый.
— Заверни пасть, — опять хриплю из последних сил. — Всё, пошли отсюда, пора.
Оглядел девчонку мутными глазами — сказать мне ей нечего. Другую прибил бы, а эту — рука не поднимается. Млять, что со мной? Надо разобраться.
— Уходим, пацаны, — тороплю братков. А она не унимается:
— Купите ему антибиотики и шприцы, неделю пусть поколется.
Врач, млять, настоящий лепила, похоже, будет.
Слова с неё не брали, что в полицию не настучит. Да и зачем — правильная девчонка. Мы пошли, а малой еле переставлял ноги. Я рыкнул Хмурому: «Помоги, что, не видишь?» Хмурый подхватил Жеку, и они потопали на трёх ногах. А тот ей: «Спасибо, Наташа!»
А я ещё долго не мог прийти в себя.
Нину убили, сняли кольцо… Моё, я дарил. Узнаю кто — задушу. Но ведь прошло десять лет. А она носила, не снимала. Про мужа её не спросил. Млять. И какая у девчонки фамилия? Ну, да ничего, узнаю потом. Ничего, дочка Нины моей станет. Озолочу, как принцесса жить будет… Нина! Как же так случилось? Какая тварь тебя жизни лишила? А мать? Я совсем забыл про неё. Шалавы, пьянки, стычки, стрелки, отсидки. А мать жила в нищете. Вон, какая квартира. И правда, как в анекдоте. Мляяять, надо было денег девчонке оставить! А взяла бы? Вон, какая! Страшно, а не боится.
Режет, режет, режет правду мне в глаза.
А я знаю, что я виноват! Виноват! Не как на суде — виновен. Тут другой суд. А я виноват. Ну, ничего, искуплю. Девчонку принцессой сделаю.
Глава 2.3
Натка.
Я опустошена и обессилена. Столько страха я не переживала никогда. Каждый шаг как по лезвию бритвы.
Ненавижу себя! Зачем открывала! Смелая, храбрая дура! Каким-то невероятным чудом спаслась. И что теперь делать? Неет, ночевать тут одна ни за что не буду. А куда я пойду? Ни родных, ни знакомых. У подружек по факу свои проблемы. Хочется свернуться комочком, как в детстве закрыть глаза. Не вижу — значит, меня тут не было, и ко мне никто не приходил.
Сколько ему наговорила! Говорила, а сама ждала: либо убьют, либо отдаст своим гаврикам: изнасилуют, как делать нечего. Этот Хмурый уже давно бы изнасиловал, если бы не Старый.