— Я не знаю, где Наташа, — признаётся Самсонов убийственным голосом, — знал бы — сказал, я вижу: ты мучаешься, и что дело запахло жареным. Но тот район недоступен.
— Какой район? — мы вторим друг друга со Степанычем.
— Не знаю, никакие сигналы туда не проходят. Там, прям, какая-то аномалия, или… стоят заглушки… Каждый квадрат прочёсывать нереально, да и никто этим не будет заниматься — не тот масштаб операции. Хотя на ней есть жучок…
— Чтооо? — рву голос и оставшиеся нервы. Закашлялся. Прямо из-под крана выпил холодной воды и плеснул в лицо. Я, наверное, сейчас похож на быка, а полковник для меня — красная тряпка. — Так, ты наверняка знал, где Наташа, почему ты мне толком не объяснил? Зачем ты мне втирал, что она сбежала? Ладно, но ты мне ответь: кого-то из приближения Графа вы взяли?
— Нет.
— Как это? Кишка тонка?
— Он сам всех раненых мочит. Троих пытались взять, но они как в воду канули, и по нашим сведениям, среди них был Граф.
— И нет никого, кто бы назвал хоть приблизительно, где искать его логово?
— Нет.
Полковник кажется искренним. Он выглядит не просто растерянным — виноватым, но мне плевать на его раскаяния.
— С кем ты работаешь? Ты же вроде на пенсии… у тебя есть команда? Неужели ничего нет, хоть какую-нибудь зацепку дай! Он же человек, а не призрак!
— Знаю только, что Граф почти отошёл от дел, людей у него пять-шесть, больше — меньше — неизвестно. Моих людей у меня забрали…
— Тогда зачем он тебе, если Граф не у дел? Ты сам не знаешь? Или тебе лишь бы палку в отчёте твоих достижений? Или там замешаны деньги? — бешусь, потому что догадался об истинной, грязной причине исчезновения Наташи. Бл*ть! Он сыграл и проиграл, а расхлёбывать эту кашу, что он заварил, придётся Наташке. Бл*ть! Въе**ть бы ему сейчас промеж глаз — но весовые категории разные, и возраст. — А ты, Степаныч, она тебе как дочь была. Зачем тебе — то надо было скрывать? Полковника испугался? Да что же вы за люди-то такие? Если Наташа погибнет, это останется и на твоей, Степаныч, совести! Не было на свете человека, которому бы я так доверял, а ты подставил и меня, и Наташу.
Бить, крушить, орать, выть, стенать… Всё это вместе взятое — единственное желание в эту минуту.
— А ты, полковник! Я с самого начала почувствовал, что ты нам горе принесёшь — так оно и вышло. Наташа, добрая душа, меня уговаривала, чтобы я тебе дал второй шанс. Мечтала, чтобы у меня отец был, а ты мне в душу навалил! Даю тебе сутки, чтобы ты убрался из моего дома, а после я его или взорву, или сожгу, чтобы стереть навсегда следы пребывания тебя в этом доме и в моей жизни тоже. А теперь уходите оба, я не хочу вас ни видеть, ни слышать. Оба, я сказал!
— Сашка, — Степаныч держится из последних сил, его руки ходуном ходят, губы дрожат, — Наташа перед уходом просила передать тебе…
Он не выдержал:
— Сашка-Сашка! Не уберегли мы нашу Пташку, не уберёг я, старый пень, девочку мою ненаглядную!
Мужские рыдания, скупые мужские слёзы нашего с Наташей дядьки и его причитания разрывают и моё сердце.
— Дядя Коля, перестань причитать, ты зря её хоронишь! — я успокаиваю, а самому в пору вот так же разрыдаться и вытрясти душу из Самсонова, если она есть у него. Бл*ть.
— Нет мне прощении! — не унимается старый солдат. — Я ведь как думал: Наташу в тот же день освободят, и она вернётся живая и здоровая, а оно вон как получилось. Я которые сутки не сплю, жду: вот, вот сейчас Наташа позвонит и скажет: «Крёстный, как ты — у меня всё нормально, я дома!»
Степаныч хватается за сердце и медленно оседает на пол.
— Сердечный приступ, скорее всего предынфарктное состояние. Кто поедет с больным? — скорая на этот раз приехала быстро.
— Я поеду! — обида обидой, но бросить дорогого человека я не смог.
Уже в палате я всё-таки спросил Степаныча, что Наташа передавала мне, несмотря на то, что и сам догадался.
— Наташу увезли, наверное, в тот злополучный день, когда она ко мне приходила, когда Самсонов, сука, её вербовал. А она на прощание только сказала, что любит тебя, да ты и сам это знаешь.
И лишь на пятые сутки пришло СМС от неизвестного номера: «Наташка жива, воюет с Графом, не дрейфь, Волков, всё путём, жди сообщений».
Ошибок — море, да хрен с ними. Когда ждать сообщений?
Глава 17
Наташа.
Сколько дней я уже здесь, в этой чёртовой клетке? Начинаю считать — сбилась. Холодно. Поёжилась, передёрнула плечами, потрогала батареи — вроде тёплые, но недостаточно, чтобы согреть комнату. Поверх блузки натянула свой свитер — немного согрелась.
Иду к Графу с твёрдым намерением потребовать хотя бы тепла и воды.
Граф ещё не одет по-настоящему, он, в спальном костюме, что-то рассматривает в ноутбуке. Но интернета же нет? Или есть? Ладно, об этом потом.
— Вячеслав Сергеевич, когда, наконец, дадут тепло и воду?
Он, как ни в чём не бывало, не обращая внимания на моё раздражение, но чуть прищурившись, проговаривает, не отрывая взгляда от монитора:
— Замёрзла? Оденься теплее — и вся недолга. А холодная вода есть, можешь даже умыться.
— А тёплая? Не мне одной холодно, я знаю, в доме живёт беременная женщина, как вы думаете, ей надо тепло?
— Её здесь никто не держит, не нравится — пусть идёт на все четыре стороны.
— Тогда и я пойду, мне не надо четыре — достаточно одной. Так я свободна?
— Ну- ну, угомонись, детка, на тебя у меня есть свои планы. А пока давай, лечи меня, где там иголки, капельницы, а я пока распоряжусь, чтобы дом протопили, я и сам замёрз. Сегодня третья по счёту капельница?
Пока я готовила растворы, Граф крикнул в открытую дверь, чтобы позвали Женю.
— Женя у вас в качестве завхоза?
— Он на все руки мастер, — отозвался хозяин кабинета, не оборачиваясь на меня.
Женя появился почти сразу.
— Жень, прибавь обороты, надо протопить дом.
Женька что-то возражает ему, но Граф успокаивает:
— На сегодня и завтра хватит, а там поглядим.
Снова капаю, снова сижу подле, в голову лезут разные мысли. Сегодня только третья по счёту капельница. Только третья! А сколько их ещё впереди! Лекарство снова медленно по каналам движется сначала в трубку, проходит через каплеобразователь, вновь идет по трубке и далее попадает в вену.
Я наизусть знаю эту схему, но вновь и вновь следую взглядом за лекарством.
Но мой морок быстро растворяется — в кабинет Графа вваливается Хмурый.
Я не знаю, что мне предпринять: я не хозяйка ни в доме, ни в кабинете — хозяин не то спит, не то дремлет.
Хмурый вальяжно усаживается в кресло напротив, а я кожей чувствую, как его сальный взгляд скользит по моей попе — мне пришлось наклониться, чтобы вытащить иглу из вены больного. Противно! Эта сволочь называл меня мясом! Ненавижу! Его взгляд настолько грязен, что мне хотелось стереть его с себя.