Я забыла, зачем человеку лёгкие! Вот он передо мной хищник!
— Для вас это так просто и нормально?!!!
Я открываю рот и закрываю тут же, как рыба, выброшенная на берег. Двадцать первый век! Но со времён работорговли ничего не изменилось. Я никогда не увлекалась политикой, а криминальные новости меня не интересовали совсем. Я думала, это не про меня, и спокойно росла и училась, мечтала лечить сердца людей. Но, похоже, Графом должны лечить не только кардиологи, но и психиатры!
Он хищник, он хватает меня за горло, стискивает челюсти, клацает зубами! Хищник!
— Ну, ну, я намного гуманнее, всего-то отдаю тебя Семёнову…
— Велика радость! Он же бабник!
— Не перебивай! А ты мне за это… вторую половину его клиники! Деньги — тьфу! Бумага, мусор, а это недвижимость и не хилая! Увидишь — оценишь. Ты, именно ты, возьмёшь тогда на себя управление клиникой.
— Почему вторую? А… а… первая где? — самое время прикинуться дурой, хотя силы утекают, как вода в песок.
— Первая у меня уже в кармане!
— А мне тогда что? А подарите мне первую? — вот дура я, как будто он согласится. Зачем сказала? По мне психушка плачет.
— Посмотрим!
— Но я не менеджер! Я хирург.
— Научишься! Ступай и поразмысли!
Я бегом оказалась в своей комнате — клетке, шепча под нос: «Зверюга! Хищник!» Он передо мной раскрывает карты! Ясно, почему! Когда убийца стягивает маску? Когда уверен, что жертва больше не заговорит! Он так уверовал в своей силе, в том, что я сломлена, что забывает об осторожности! Тело била крупная дрожь, разум блуждал, как в тумане. Дышать абсолютно было нечем, боль разрасталась, душила нестерпимо: «Подложить тебя под горячего парня».
Сволочь! Ненавижу! Никогда не смирюсь! Неконтролируемый псих!
В память о маме… Знаю я, как ты маму помнишь! А я сама по себе ничего не стою?!
Быстро закрыв за собой дверь и повернув ключ в замке, прислонилась к двери, спряталась, отгородилась от страха и боли.
Снова прокручиваю мысленно весь разговор: сколько бы я не намекала, что хочу получить от него что-то весомое, он ни разу не повёлся! Ну, где мне взять эту проклятую расписку?!
Я заплакала, пряча рыдания в подушку, прижимала к груди свою сумку, как талисман, молила кого-то. Кого? Некого. Обо мне все забыли. Было горько. И во рту было сухо и горько. Потому что что-то важное утекало сквозь пальцы. Незримые стены моей обороны рушились, разваливались на глазах, таяли, как призрачные, а сил сопротивляться всё меньше.
Однако, одна мысль, что графская жизнь — это всего лишь мыльный пузырь: дотронься до него, и останутся лишь брызги, потихоньку приводит меня в равновесие. Лечить Руслан по-настоящему его не хочет, видимо, невыгодно, и этот факт пусть останется на совести Семёнова, сам Граф из-за своей упёртости или ещё по какой причине — не лечится, а я не собираюсь внушать «папочке», что с его деньгами любая другая частная клиника пусть до конца не вылечила, но помощь бы оказала. (Читай на Книгоед.нет) Но я не раз слышала о таких людях, которые пугались даже запаха медикаментов, а уж лежать и ждать, что вот через несколько часов или минут тебе введут анестезию, а потом какое-то время ты вообще не будешь дышать, а твоё сердце не будет работать — для таких людей страшнее пистолета. Вероятно, «папенька» из таких людей, и это несмотря на то, что он в смутные годы перестройки творил «тёмные» дела и не одному человеку закрыл глаза без анестезии.
Уткнувшись в подушку, лёжа на животе, я то проваливаюсь в поверхностный сон, то просыпаюсь, размышляя о том, почему мне сегодня так хочется спать, мучаюсь до тех пор, пока сон не завладел мной окончательно, позволяя мозгу отдохнуть от реальности, погружая в другое измерение…
Туман… Вдох-выдох… Туман постепенно рассеивается…
Какая-то комната, видимо, спальня в доме у Саши — посередине огромная кровать, та самая, где я попрощалась с девственностью, с одной стороны спит Саша: мне явственно видно его полуобнажённое тело. Я жадно рассматриваю его широкие плечи, плоский живот с едва очерченными кубиками пресса, тёмную дорожку, ускользающую под резинку трусов, белых боксеров, которые я бережно стирала, с любовью гладила, и нервно сглатываю, а в животе назревает бунт бабочек. Сильные, неутомимые ноги, слегка подёрнутые волосиками на внутренней стороне бедра, голые ступни с голубоватыми венами — непреодолимо хочу, жажду прикоснуться к ним, к животу, к его милой «колбаске» между длинных красивых ног. Она уютно покоилась в густой чёрной копне под белыми боксерами, я их сама покупала, а потом бережно стирала и гладила, а после трогала пальцами, где располагался член.
— Саша, проснись, почему ты решил остаться здесь ночевать, мы же договаривались не возвращаться сюда!
Он не просыпается.
Хочу разбудить его касанием, но как только я подхожу ближе и протягиваю руку к моей любимой «колбаске»…
Глава 17.3
— Саша, проснись, почему ты решил остаться здесь ночевать, мы же договаривались не возвращаться сюда!
Он не просыпается.
Хочу разбудить его касанием, но как только я подхожу ближе и протягиваю руку к моей любимой «колбаске», другая, женская рука с ярко-красным маникюром опережает меня. Обнажённая женщина с аппетитными формами лежит рядом с Сашей и, улыбаясь ему, поглаживает его колбаску, ту самую, что между ног под белыми боксерами, которые я…
О, господи, как он мог…
Дышать становится всё сложнее, кажется, что в лёгких почти нет воздуха и каждый вдох, словно изнутри меня колют иголки.
Лучше умереть, чем чувствовать то, что сейчас отравляет мою душу.
Саша поворачивается к женщине, обнимает, целует в макушку, привлекая к себе поближе, но не просыпается, а, склонив голову, целует её медленными, нежными, долгими поцелуями. Она не успокаивается: запускает руку под боксеры, те самые, белые, под которыми уже напрягшийся член. Я явственно вижу его размеры, ощущаю его напряжение, набухшие вены, пульсирующую головку.
Я задохнулась снова, я, стоящая подле, в ногах любовников, хочу уйти — ноги не слушаются, наклониться пытаюсь — мне что-то мешает…Живот! Мой живот похож на арбуз. Я… беременна что ли? Похоже на то…Значит, я беременна, Сашке мешает мой живот, поэтому он завёл любовницу…А я? Жалкое зрелище: потухший взгляд, взгляд жалкой, недобитой собаки, с опухшим носом, с вырванным клоком шерсти… Это я? Я! Та, другая — красивая, с аппетитными формами, с силиконовыми губками.
— Саша, Волков, проснись, посмотри на меня! Ты же клялся, что не изменишь мне никогда!
На мой зов Волков просыпается.
— Наташа? Ты откуда? Ты беременна? От кого? А мы тут с Маратом…А это кто?
Он ошалело спросонья смотрит на женщину.
— Наташа, я не знаю, кто она! Мы были с Маратом! Поверь!
— Могла бы поверить, если бы сама не увидела… И да… нет… я не беременна… а это лишь имитация.