В разговоре с Наташей он не был до конца искренен: почему-то именно он в криминальных кругах был известен под кличкой Красавчик-лепила не год и не два. И всё потому, что он помнил канон отца, что деньги решают всё. А вот как купить любовь и преданность, отец, к сожалению, и сам не знал и сыну не поведал. Столкнувшись с характером Наташи ему бы понять самому, без отцовской заповеди, что не всё в жизни, даже в такой дерьмовой, покупается и продаётся. Но, вероятно, вместо сердца у Руслана — счётчик для пересчитывания «зелёных денег».
Наташа.
Следующего дня я ждала с замиранием сердца. После разговора с Русланом долго не могла заснуть. Сяду в кровати — появляется резь в глазах, уляжусь на подушку — сон пропадает, а в голове роятся разные мысли. Сказываются нервное напряжение и переживания. Периодически прислушиваюсь к своим ощущениям: даже в такой ситуации беременность от любимого человека для меня — счастливый билет с моим диагнозом, что бы врачи не говорили и не обещали. Но пока всё тихо: ни тошноты, ни головокружения.
Утро начинается со стука в дверь — она у меня всегда заперта: опасаюсь Хмурого. Стук в дверь Женькин — как пароль: два бодрых стука. Только Женя сегодня невесел. Завтрак, как обычно, яичница и кофе. Прошу чай — он хмурится.
— Жень, тебе чая жалко?
— Нат, сегодня ночью такое было, блин!
— Что-то с Катей? Покажи мне её!
— С Катей сейчас всё нормально, а ночью была истерика. Граф устроил бузу: у него пропал документ какой-то, он подумал на Хмурого. А тот, падла, стал тупить, типа не он. А потом Граф обнаружил, что капсулы лекарств пустые, понимаешь, Нат: вроде лекарства, а там пусто. А Хмурый под балдой: он вылакал все лекарства, прикинь!
— Почему я ничего не слышала? — я в ужасе от предчувствия. — И что потом?
— Отсюда не слышно, что происходит в той части дома. А потом…Граф сам пришил Хмурого. У него разговор короткий. Хмурый хотел переметнуться к Толстому, а Граф решил, что Хмурый для Толстого выкрал бумагу.
Женька замолк. Но мне показалось, что его молчание говорящее: он что-то не договаривает. По его лицу пробегают тени: он хочет сказать, но не может. Прослушка!
— Как Катя? Если хочешь, я посмотрю.
— Катя тебя боится… — он растерян.
— Почему? — теперь настала моя очередь растеряться и недоумевать.
— Она ревнует… — Женька меряет шагами комнату, приглаживая волосы пальцами.
— Жень, мне нужна расчёска… — слова Жени о ревности незнакомой мне Кати заставляют сдвинуть брови и меня и растеряться. Прострация, потерянность, слабость… что там ещё может обрушиться на человека, если ему сказали, что в доме, где он живёт, хотя и не по своей воле, конечно, произошло убийство. Пролилась кровь, пусть даже и самого дрянного человечишка.
Но мне не дали времени собраться, подобрать все куски своей души: в комнату рывком открывается дверь и врывается грузная фигуры убийцы. Граф разъярён:
— Женька, ты всё ей рассказываешь, что в доме случается?
Женька ошарашен.
— Ничего такого я не рассказал!
Теперь граф на меня обрушивается:
— Ты подходила к сейфу?! — и, не давая мне произнести ни слова, пользуясь моим оцепенением от напора, кричит: — Что ты искала там? Деньги? Я не лох, ты всё время намекала, что ты не бедная родственница.
— Я не подходила даже близко к твоему сейфу!! Ты сам видел!!
— Тебе мало денег? — он будто не слышит. — Вот они, вот!
Граф с усилием сгибается, доставая из шкафа шкатулку-сундучок, и бросает на кровать, рассыпая по одеялу кольца, браслеты, серьги, золотые часы, вероятно, сорванные с людей или краденные в ювелирном магазине.
— Вот! вот! Забирай, здесь много! Верни расписку! Иначе ты никогда отсюда не выйдешь!
Я в ужасе осматриваю драгоценности: в жизни столько не видела, только в кино. Почему я не рассмотрела их раньше? Потому что они мне не нужны! За них жизнь не купишь, а отнять — запросто. И за меньшее убивают, например, маму убили за грошовую зарплату и за кольцо. Взгляд тут же вырывает из массы презренного металла и разноцветных стекляшек серебряное кольцо — безделушку, по сравнению с соседствующим перстнем. А когда я его рассмотрела поближе, поднеся к свету, меня поразили и гром, и молния, и врыв ядерной бомбы:
— Мама! — тело трясло так, что щёлкали зубы, словно дефибриллятор по сердцу прошивал насквозь, — на внутренней стороне кольца гравировка: «На память от С.» — Это мамино кольцо! Откуда оно здесь?
Дрожащими пальцами я щиплю себя за руку, пытаясь удостовериться, что я не сплю, а это не сон, а реальность.
— Ты маму убил? — и разум, и кровь — всё клокочет во мне, и я каждую минуту готова броситься на Графа и перегрызть ему вену. Если бы не подоспевшая охрана, вероятно, я так бы и сделала: они пришли по мою душу.
— Ты забываешь, Наталья, что я Нину любил и знал в лицо! Разве я смог бы убить её? Да никогда! Скорее забрал бы! — Граф тоже кипит, сказать, что он красный — ничего не сказать. Весь: и руки, и лицо, и шея. И для него эта находка превратилась в ад, где его сейчас изжарят заживо.
— А кто тогда? Почему кольцо хранится в твоём доме? И «С» — это Слава? Да?
— Я не помню, давно было! — недовольно отмахнувшись, зло заявил он, а потом с некоторой надеждой обратился к Жене: — Жень, а можт, ты помнишь?
Глаза Жени загорелись праведным гневом, а губы сжались в тонкую полосу:
— Помню! — как после разрыва снаряда, бомбы в Хиросиме, и я, и Граф доселе не смотревшие на Женьку, увлечённые разборкой, мгновенно вскинули взгляд: я — синий, сверкающий злобой, Граф — мутный и больной.
— У кого ты видел это кольцо? — губы хозяина дома затвердели и посинели как будто, а глаза сверлят Женьку вопрошающе и жёстко.
— Это год назад было, поэтому я запомнил точно.
— Но маму убили раньше, Жень! — я боюсь, что он спутал.
— Это кольцо у него всегда на мизинце было! А в тот раз он отнял у меня браслет, тонкий такой, тоже из серебра, последнее, что от отца осталось. Я кинулся на него, а он съездил меня по скуле, кольцом расцарапал щёку. Вспомнил? Оно такое же было, а после ты отобрал у него это кольцо. Он тогда и Катьку избил, у неё теперь шрам во всю щёку! А ты его даже не наказал! Сволочи вы!
— Хмурый! — Граф выдавил имя убийцы единственной женщины, которая до сих пор оставалась в его сердце. — Зря я его вчера пристрелил! Надо было выпороть ему кишки и выкинуть в туалет. Я тоже вспомнил: он всегда его прокручивал на пальце…
Всё! Аут! Нокдаун, нокаут! И Графу, и мне…Кровь отхлынула от моего лица, чтобы забурлить внутри дикой яростью, а Граф, стоявший в проёме двери, медленно оседает на пол. Охранники смогли подхватить его в последний момент. Один из них тоже подтвердил, что видел кольцо у Хмурого.