Чёрт его знает, что может присниться, когда любимая далеко, некого обнять, прижать к себе. С Наташей нам некогда спать…
Наташша! Куда ж тебя занесло? Или занесли два папаши?
Опять боль наждачкой проходит по нервам… Мат вырывается изо рта вместе с паром…
Я не смог рассказать Марату ни слова о себе, что видел маленькую квартиру, в ней посреди комнаты на кровати спала Наташа, моя жена, с моим ребёнком у неё в животике. Они были моими, а я для них стал чужим. Она мне сказала: «Ты слишком чужой, чтобы оставаться родным!»
Я просил, умолял: «Наташка, выслушай, я родной, родной! Не может быть, чтобы вот так сразу родной человек стал чужим!».
От этой мысли мне даже во сне пекло болью. Почему? По версии Наташи, я изменил ей. Она кричала, и это было впервые, обычно Наташка терпит до последнего: «Я сама видела: там, на постели, ты лежал почти голый, только белые боксеры прикрывали причинное место твоё. А голая женщина с тобой рядом лежала и шарила рукой у тебя в трусах, хватала за член! а тебе это было очень приятно, ты её целовал, так же, как меня когда-то. Но член любого мужчины должен принадлежать только одной женщине! И губы тоже! Если только он не целует своего ребёнка или мать! А ты! Вы, мужчины, развращены настолько, что готовы трахать каждую дырку! Но они, эти девки, всего лишь дырки! А жена что при этом чувствует? Не знаешь? А я это видела, видела…»
Ветер или эхо разносили эфемерный голос Наташи: «Видела, видела, видела…». А у Наташи живот, живот… а там…ребёнок. Мой. Только мой. И Наташи. А я…
Волков остановился, пристально глядя на снег, где, словно в чёрно-белой съёмке, мелькали кадры, превращаясь в чёрно-белую муть. На чёрном фоне стволов деревьев — белые хлопья снега — вот и весь спецэффект.
Жаль, что он не видел, как он сам себе выламывал крылья, а бескрылый, он никому не нужен, как корчилась душа Наташи в предсмертной агонии от измены любимого, как она уезжала, бежала беременная с единственным родным человеком. Крёстным отцом, как она его теперь называла. И с малышом под сердцем, его ребёнком…
Он не видел этого во сне, но каждым нервом, каждым капилляром, идущим к сердцу, чувствовал.
Он не мог чётко рассмотреть, как вымаливал на коленях у любимой прощение за несовершённый грех, не мог расслышать за завыванием ветра свои собственные слова: «Я не изменял тебе, Наташа, а это всего лишь подстава — Самсонов подложил нам очередную свинью — ту самую Бемби. Она подсыпала в вино клофелина, нас с Маратом вырубило. Если хочешь, сдам кровь на анализ». По какому-то волшебству появились бумажки с анализами. «Вот, смотри, в них чётко написано!» «Но почему не Марат с ней в постели, а ты?» Это ему крыть было нечем.
Но потом Наташа согласилась вернуться, потому что скоро ожидала роды.
****************************
Наваждение какое-то! Роды! Откуда? Наташа не беременна! Всё смешалось: сон, явь. Лучше совсем перестану спать, или сойду с ума от горя: мой ребёнок должен родиться и расти с отцом и мамой и на свободе. А иначе может повториться наша история: моя, Марата и Натки. Но этого я не расскажу никому, и не потому что стыдно, я боялся, что сон, не дай Бог, когда-то воплотится в реальность: те, наши сны, исполнились же…И к цыганке не ходи…
Тряхнул головой и пошёл дальше.
Три километров по заснеженной равнине пробежал быстро, забывая и о времени, и о расстоянии. На всё забил, бросившись к ней. Постепенно наступают сумерки. Нормально: когда доберусь до места — совсем стемнеет. Пацан так и сказал, вернее, написал в смс: дождись темноты. А в душе колом, не занозой, зависают слова неизвестного Женьки: «Потерпи, не столько терпели!» Голова, может, и потерпела бы, а душа, сердце терпеть не хотят. Млять!
Ветер завывает в верхушках деревьев, даже сквозь тёплую, непродуваемую куртку пронизывает потное тело. Остальные три километра вдоль леса дались труднее: натыкаясь на мелкую поросль лыжами, не видную в темноте. Ччёрт! Лыжу сломал! Ковыляя на одной, уже не надеясь на счастливый исход, дошёл до забора. Присвистнул: деревянный что ли? Дом впечатлял своими размерами. Как и кто тут в глуши его строил? Об этом можно только догадываться. Дом погружён в темноту, и только пучеглазая луна, как разведчик, сновала на небе, то прячась за облако, то выныривая, освещая махину.
— Волков? Ты?
— А ты кто?
Глава 19.2
Наташа.
Сегодня Женька какой-то странный: как-то смотрит загадочно, а когда приносит ужин и вовсе не выдерживает, забирая пустые тарелки:
— Жди сюрприз, Наташка!
— Хороший? Графа увезли? — полусонно спрашиваю, словно сомнамбула.
— Уехал с охраной, как будто он нужен кому-то старик полудохлый, — меня поразила злая, уничижительная интонация Жени.
— Жень, скажи Кате, пусть не ревнует, не из-за чего. У меня есть любимый, и я знаю, что такое ревность, когда любимый не рядом.
— Скажу, но…вряд ли поверит: вы разные, сама посмотришь… — Женя тоже грустит, я чувствую…даже не грусть, а злость…
Мне снова хочется спать, тем более Граф уехал, и мне кажется, что мне дышать без него легче.
— Не темни, Женя, что за сюрприз? Жень!
Но Женя уходит, так и не раскрыв тайны. Злится из-за чего-то. Наверное, Катя нервничает из-за беременности, как все женщины. И я бы нервничала из-за любимого, но где он? Сюда, в это проклятое место, зимой вряд ли волки забегают. А он человек. Из плоти и крови. И если он даже по счастливой случайности узнает, где я, то это будет равносильно чуду. А в чудеса я не верю. Вместо верхнего света включив настольную лампу, я снова прилегла, веки наливаются свинцовой тяжестью, а голова клонится к подушке.
Но желание уснуть перебивается мрачными мыслями, кто виноват, что я здесь, а не в объятиях Саши. В доме тепло: Женька хозяйничает в отсутствии Графа — генератор работает на полную мощность, и свет есть, и вода. Вода! Надо помыться, пока она есть. Тёплая вода успокаивала немного, но и в душе меня не оставляют размышления: как например, работает генератор, и почему я Графского ни разу не назвала отцом.
В моём понимании, отец — этот тот, кто любит, заботится, как мама. Во мне его кровь, но заботы я не чувствую, разве только не бьёт, не пытает. Чёрт! К ночи такие мысли — кошмар приснится. Дядя Коля, милый мой Степаныч, он всегда заботился о нас, а полковник… Самсонов так и не смог полюбить сына, и Саша не смог. Тогда, вообще, зачем он приехал, зачем вторгся в нашу жизнь? И виноват ли он в моём похищении? Откуда ему было знать, что меня всё-таки похитят? Он всего лишь высказал предположение…Тогда кто же виноват? Я? Вряд ли…Но неизбывное чувство тревожности так и лежит на сердце колючим комом.