— Волков, у меня всего лишь царапина, повезло мне, он и стрелять-то путём не умеет. — Женя тоже тяжело дышит. И ещё сигаретный дым. — Катька, хорош цыбарить. Ты баба иль кто?
— Вы лучше вон тащите тушу на мороз, а ругаться потом будешь, — огрызается Катя. Но её манера говорить и тембр голоса…Где-то я её видела, но сейчас мне не до неё. Меня больше волнует: Саша убил Бориса или эта девушка. Мне, несмотря ни на что, не хотелось бы, чтобы Саша замарал руки об это НЕЧТО.
Мужчины потащили тушу, ухватившись за куртку: им тоже, вероятно, противно дотрагиваться до трупа. От волочения на полу пролегал след крови: Борис упал на что-то острое. Перевожу взгляд — грабли! Откуда? Вспомнила: кто-то бежал с палкой, а не с ружьём.
— И как это ты умудрилась подставить Борису грабли? — я отметаю догадку, что Катя намеренно огрела Бориса садовым инструментом.
— Вовремя! Ножкой пододвинула — и аут!
Для Кати произошедшее выглядело простым и обыденным, а для меня моя жизнь превратилась в боевик. Когда-то я обходила его стороной, а теперь главную роль кто-то сверху повелел исполнять мне. Но я не актриса! И моя жизнь не площадка для сцены, и Сашина тоже!
Но Катя! Я вспомнила её. Примерно три года назад из нашего вуза с пятого курса, с параллельного потока пропала студентка Снегирёва Катя. И вот где она нашлась, но только мной. Весёлая, немного шебутная, высокая, симпатичная, сирота из детдома, в мед попала на место для сирот. Как она училась, я не знаю, но буквально перед магистратурой её объявили в розыск. Почему Руслан никому не сказал, что она здесь обитает? Хорошо, может быть, не сразу он её увидел, а потом? Смазливая внешность превратилась из-за шрама в неприглядную, мягко говоря. И ещё курит! И беременная!
Но с улицы возвращаются мужчины. Саша, обходя кровавый след, идёт прямо ко мне. Теперь он центр моего внимания! Он центр вселенной!
— Малыш! — в голосе столько тепла и нежности, что я немного — и расплачусь, — теперь вам никто не угрожает. Сегодня в полдень я заберу тебя у Семёнова — только со мной ты войдёшь в ЗАГС! Наташа, мне нужно идти…Женька мне лыжи дал. Была бы машина или хоть трактор, я бы всех вас вывез, но…
Саша последний раз оцеловывает мне лицо, губы. Мои пальцы вцепились в его куртку, а его ладони почти с силой сжимают мои плечи, но я не чувствую боли, только силу его горячих ладоней. И ещё один взгляд, ещё один, ещё… пронизывающий, любящий, идущий из самого сердца, умоляющий меня подождать и надеяться.
Он мрачен, но я любуюсь, насколько он решителен. Но ему нужно уходить. Знаю, когда он уйдёт, я буду выть. Я не железная, я слабая, очень слабая. Двери за Сашей закрывается. От удара вздрагиваю, а потом сползаю по стене, сажусь на пол, сжимаясь в комок, желая одного — заснуть и не проснуться.
— Волкова, — из сомнамбулического состояния меня выводит голос Кати. Я благодарна, что они с Женей не помешали нам проститься. Но зачем они пришли?
Глава 20
— Волкова, — из сомнамбулического состояния меня выводит голос Кати. Я благодарна, что они с Женей не помешали нам проститься. Но зачем они пришли?
Мне не нужна ничья жалость! Мне нужен Саша!
— Это ты! Ты! Ты не дал мне уйти сейчас, а я с ним хочу! Ты предатель, Женька! — ураганом меня сметает истерика.
Трясущимися руками стискиваю плед и тащу себе его на голову — хочу спрятаться в норку, в темноту, в тишину, чтобы никого не видеть и Женьку в том числе, предателя, продажную шкуру. А где я? Комната, моя клетка!
— Жень, уходи! Дай умереть спокойно!
— Я не уйду, тебе надо самой увидеть! Вот! Смотри! читай!
— Не хочу ничего! Я устала!
— Посмотри на Катьку! Она…
— Я сама скажу, Жень, — Катя пришла меня успокаивать, понятно, это и в её интересах меня не пустить: она хочет защитить и себя, и ребёнка, а меня некому защитить. — Наташка! Ты сестра Жени и ты не дочь Графа! Смотри сама! Ваш отец — Самойлов Роман. У вас с Женькой одинаковые гены, смотри…
Я в прострации от обрушившейся новости рассматриваю листы с заключениями, пальцы дрожат, листы выпадают, Женя их подбирает, а Катя задумчиво смотрит на нас:
— А у меня нет никого…
— Но мама мне написала, что Граф — мой отец! И откуда вы взяли биоматериал Романа?
— Она, вероятно, ошиблась, когда…Прости, Нат, но твоей маме досталось, видно, от обоих…Я тоже не знаю, чьего ребёнка я ношу…А ты не в праве осуждать свою маму! Роман — отец Женьки.
Катя ещё что-то говорит, что Граф меня похитил как дочь, ему нужно было кого-то подложить под Руслана, а Руслан свою игру ведёт, что она, Катя, не дура, всё видит и слышит, но помалкивает, боясь гнева обоих. Руслан, сволочь, мог бы и её спасти, но ему не нужна изуродованная Хмурым женщина, да ещё с приплодом, как оказалось, а мне повезло, что Граф думает, что я его дочь, иначе…
— Что иначе, Кать? У тебя на лице шрам, а у меня на сердце!
— А ты думаешь, моё сердце не в трещинах, как земля во время засухи?!
— Ладно, девчонки, — Женька со вздохом обрывает наш спор, — вам обеим досталось. Нат, ты мне сестра, а ты, Кать, будешь женой, и точка, и ребёнок у тебя мой! Я и проверять не буду. Такая шебутная девчонка мне по сердцу. А ты, Наташка, не обижайся, я правильно сделал, что не пустил. Пусть Граф Руслана поджарит за яйца!
Умом я согласна, поэтому молчу, сердце же разрывается: Саша один, там, где холодно, морозно, ветрено, но он мужчина, он справится, тем более, Женька дал ему свои лыжи. И мне сейчас всё равно, чья я дочь, что теперь, вроде, брат есть у меня. Усталость огромной бетонной плитой легла мне на плечи, вот-вот раздавит, сплющит. Одно спасение — душ. Тащусь в ванную комнату.
Горячие струи льются, прогревая меня до костей, прогоняя усталость, морок, расслабляя мышцы. Волосы и тело вымыла одним гелем, размазывая гель, вспоминаю Сашины руки. По телу разлилось знакомое тепло, заклубилось в груди и ринулось в низ живота. Равнодушие и апатия, расслабленность. Полотенец чистых нет. Обойдусь. Но есть чистая простыня. Как же сушить волосы? Придётся тем, что есть.
— Наташа, проснись, скоро десять, — меня будит…Катя. — Тебе ещё собираться. Я думаю, Руслан приедет раньше, дорогу занесло снегом.
— Что тебе, Кать? — спросонья не разберусь, почему я сплю в простыни, на голове тюрбан из полотенца.
— Вот фен, и… подарок тебе, — голос девушки виноватый, хотя зря она винит себя. Виновата только я. От самого начала. В памяти всплывают цифры 99, 9, а на стул ложится…шубка, норковая, белая. — И хорош кваситься! Столько выстояла, не прогнулась, и что теперь? Железная леди, блин!
— Ладно, Кать, шубу верну при случае, — и ни спасибо, ни пожалуйста. Вспомнила: железная леди — моя институтская кличка, надо же. — Что с тобой будет? И когда ты курить начала?