— Ты отпустишь нас обоих? Прогони охрану, они больше тебе не нужны. Туда…только одному можно, всех с собой не захватишь.
— Ты права, девочка, как ты права! — ох-ох, какое признание!
— Я приготовил выкуп, возьми деньги — отдай Наташу! — Саша всё же не сдерживается, его сердце колотится, его сердцебиение вторит моему.
— Волков, у тебя столько нет и не будет!
Губы Графа синеют, дыхание поверхностное, ещё минута — и он навсегда закроет глаза.
— Наташа… это всё к лучшему… — говорит через раз, почти хрипит, — видит Бог…
— Не тронь Бога! Вспомнил, наконец! — Саша свирепеет, и он прав: нужно раньше было вспоминать, а не сейчас, когда одной ногой в могиле.
— Я не хотел, чтобы мы с тобой вот так прощались, — продолжает Граф, кашляя и задыхаясь. — Да брось ты эту пукалку… я-то знаю, что это не пистолет. Ты поиграть захотела? А паспорт? Забрала, поди?»
Граф торопится высказаться, посматривает на меня, вцепившись взглядом, словно боится, что я сбегу или всё-таки выстрелю.
А до меня доходит, похоже, он что-то чувствует: губы-то синеют, дышит же через раз, но говорит, пытается высказаться.
— Наташа, вот, возьми, — слабым движением руки он распахивает пальто — в боковом кармане сложенная вчетверо бумага.
Мои руки трясутся, но остатками смелости, силы и воли приближаюсь к нему, не теряя контакта с Сашей — он не выпускает мою руку, каждую минуту готовый кинуться на Графа. Два амбала по приказу Графа уже вышли из номера, но куда они отправились?
Я забрала из кармана бумагу. О, господи, это оригинал новой долговой расписки Семёнова, но она на моё имя.
— Что мне с ней делать? Отдать Руслану?
— Как хочешь! Это теперь твоё дело.
— Зачем ты пришёл? Тебя не будут оперировать?
— К чёрту операцию. Я не хочу ничего больше, хватит — пожил, ты теперь живи счастливо, дочка! Дом останется Женьке, а тебе ещё вот…
Теперь он сам почти ослабевшими руками достаёт ещё один лист, сложенный вчетверо, и протягивает нам.
— Что это?
— Это счета в банках, здесь, в России.
— Мне не нужны твои деньги!
— Хоть в церковь отдай, мне без разницы! Наташа! Я виноват перед тобой, дочка! Но позволь мне уйти с миром! Волков, если обидишь Наташу, с того света достану! Не она виновата, что ей достался такой отец! Волков, поцелуй Наташу!
Сашка, всё ещё не веря в такой расклад — сумасшедший привкус происходящего заставлял раз за разом сомневаться, что это сон или кошмар — оторопело взирает на Графа во все глаза, бережно придерживая мою голову, целует в висок.
— Граф, отпусти нас, я люблю Наташу, и мне без разницы, чья она дочь. Отпусти, давай разойдёмся по-мирному.
Но Графский ещё яростнее сжимает левую часть груди и умоляюще просит, всё ещё цепляясь за жизнь. Умирать никому не хочется:
— Наташа, вызови скорую!
Мы с Сашей ни живые, ни мёртвые, оба в шоке: никто из нас не мог предположить, во что выльется наша история.
По телефону Саши я вызываю скорую.
— Скорая, аортальный стеноз, больному шестьдесят лет, мужчина, находимся ****. Я врач, хирург, Волкова Наталья. Больному показана срочная операция. Да, лучше реанимобиль. Да не знаю, как его фамилия, он вошёл и попросил помощи, диагноз сам назвал, да…
А потом:
— Он, кажется, умер… да, он умер…пульс нигде не прощупывается…
Смерть решает все проблемы разом, смерть — это конец, может, не для того, кто умер, точно не знает никто, но эта старуха с косой, наконец, с собой унесла того, кто не раз отдавал ей чужие жизни. Хвала тебе, равнодушная! В этот раз ты не промахнулась! Этого человека оплакивать никто не станет, я уж точно не буду стоять у его гроба и сейчас не пророню ни слезинки — довольно и тех слёз, что я проливала по его вине. Моя душа и совесть спокойны: не я причина его смерти. Обострившийся аортальный стеноз, похоже, поквитался за всех скопом.
Саша.
Он сдох! Костлявая его унесла и его, и тайны рождения Наташи! Пистолет. Хоть и зажигалка, но он больше не нужен. Вытер от отпечатков, засунул ему в карман — пусть разбираются те, кому он нужен. Нам — нет!
Надо одеваться и уносить ноги, а скорая когда ещё приедет. Натянул куртку на жену, на себя, распихал бумаги по карманам — потом решим. Что с ними делать, но — однозначно — нам эти кровавые деньги ни к чему.
— Саша, мне плохо! — подхватил любимую в последний момент, но она ещё дышит, ещё в сознании.
Потом снова крик:
— САША!!
Кто там ещё?
Два гаишника с автоматами. Наташа уже без сознания. Она едва не упала — я поймал её в последний момент.
— Вы… вы что наделали?! Вы угробили мою жену! Быстро в машину и в ближайшую больницу!
Ору на них, подхватываю Наташу — и в машину ГИБДД.
— А с тем-то что? — гаишник недоумевает, но выруливает на дорогу.
Я вкратце рассказываю, что мою машину угнали, мы с женой её искали, заночевали в отеле, а тут этот, но кто он, мы не знаем. Он напугал нас, а Наташа, кажется, беременная. Что там ещё я нёс, лишь бы избежать расследования, лишь бы имя Наташи никто не склонял в протоколах.
Поджилки трясутся от ужаса, что я, кажется, теряю жену в день нашей свадьбы. Держу Наташу на коленях, только на коленях, она так любила. Нет! Наташа любит, любит мои колени!
Умоляю и Бога, и всех святых, чтобы не отбирали её жизнь, а если возьмут, то пусть и мою забирают.
— Откуда вы-то взялись?
— Нам дежурная позвонила, сказала, что три человека, не обращая внимания на её протесты, поднялись на верх, а там молодожёны.
— Она подумала, что нас в заложники взяли? — надо хоть что-то узнать.
— А те двое куда делись?
— Откуда мне знать? Догнать? Спросить? — надеюсь, шутку мою они оценят.
Трясучка не прекращается: Наташа вроде дышит, и непонятно: спит или в обмороке.
— Нашатырь есть?
От резкого запаха Ната открывает глаза и прикрывает снова: значит живая, моя птица.
БОГ ЕСТЬ!
Глава 22
Наташа.
Просыпаться рядом с мужчиной, от которого веет родным запахом, так что голова кружится… Я то погружаюсь во тьму, как в бездну, то выплываю на поверхность, схватывая полуоткрывшимися глазами лоскутки света.
Погодите-ка, а где это я? И кто там орёт, как беременная? И Саша спорит… И почему я словно на качелях?
— Саша… — разлепила, наконец, глаза.
— Наташа! Любимая! Ты вернулась?
Прямо у постели, стоя на одном колене, передо мной стоит Саша! В любимых карих глазах застыли…слёзы. Он наклоняется ещё ниже, пряча лицо у меня в волосах.
— Прогони её… — это я лепечу, она лишняя: мне нужен только ОН, а не эта кричащая девушка.
— Волкова, вообще-то, я твой лечащий врач…
Меня это не волнует, меня притягивает лицо моего Саши, уставшее, небритое, его измученные глаза. Но он рядом, со мной, на одном колене, а вторая нога в колене согнута. Я тяну руки к нему, касаюсь небритых щёк. Любимый! Рядом! Но руки падают самопроизвольно, Саша их подхватывает и сам прикладывает к щекам.