Андрей взворошил упрямые жесткие волосы, растер руки, озябшие от порыва холодного ветра и направился, куда глаза глядят. Шел, не разбирая дороги, все думал, как ему выкрутиться из этой нелепой ситуации. В запасе было всего полтора месяца. Он ждал вызова на работу. Анкеты отправлены, первый этап конкурса пройден. Осталось дождаться распределения по должностям, пройти процедуру оформления и вперед — на работу мечты! Но теперь-то что? Поставить большой и жирный крест? Что он будет строить здесь, в России? Коттеджи богачам? Однотипные многоэтажки? Проектировать то, что разрешат чинуши?
Хотелось рвать и метать. Попинал бордюр, сломал сухую ветку на молоденьком придорожном клене. Кинул тут же. Услышал в свой адрес много хорошего от сидящих на лавочке пожилых дам. Долго пялился на остановке на асфальт, покрытый толстым слоем кожурок от семечек. Смотрел на ребенка, нализывающего пломбир в стаканчике. И так и не мог понять, в какой момент он так согрешил, что все его планы теперь катились в Тартарары. Когда начал накрапывать дождь, решил, что нужно прекращать бесцельно бродить по городу и свернул в сторону больничного комплекса. Время подходило к четырем, скоро начнутся приемные часы. Увидит наконец-то мать.
Страшно. Вдруг она все знает о планах отца и тоже лелеет надежду, что он поможет? Вот таким идиотским и странным способом.
С тяжелым настроением дошел пешком до больницы.
Обшитое белым сайдингом старое кирпичное здание. Крыльцо латает какой-то таджик. Полный тамбур посетителей. Очередь за халатами. Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы записали, отзвонились в отделение, проводили, встретили, ещё раз записали.
Пятнадцатая палата, слава богу для двоих, не на шесть мест. Мать лежит в палате одна, соседняя кровать убрана.
Слезы радости, объятия. На минуту кажется, что он все еще ее маленький сын.
— Мам, не плачь, ну что ты!
— Я так рада, что ты вернулся. Папа сказал, что ты остаться решил!
— Мам, понимаешь, я ещё не решил, где останусь...
— Конечно у нас! Бабушкина квартира в таком запустении! После тебя и твоих одногруппников в ней никто и не жил.
— Мам, я думал вы ее продали уже, отец грозился тогда…
— Нет, конечно. Отец говорит, это твой капитал. Да и что за нее выручишь, дом в таком районе, старый. Мы же думали, что ты погорячился, что уехал за границу, но вернешься, доучишься здесь. Все было так хорошо, я помню.
Влажные глаза матери блестели и Андрей, разглядывая ее лицо, каждую морщинку на бледной коже, понимал, что время безжалостно. Пока он там учился и радовался жизни, мать таяла, съедаемая болезнью.
— Как тут? Хороший уход? Как кормят?
— Все хорошо, милый. Правда. Я привыкла. Тем более, что у меня строгая диета, а тут не забалуешь. Отец, правда, первое время пытался еду носить, но я то, что тут дают, не съедаю.
— Одна лежишь? Не скучно?
— Нет, с соседкой. Только вот Ниночку увезли ночью в реанимацию. Жду новостей, надеюсь, откачают.
От слов матери стало совсем тошно. И страшно.
— Мам, я уверен, ты выздоровеешь. Папа сказал, что решил вопрос с очередью на операцию.
— Да, три месяца осталось. Надеюсь, дотяну. Тут обещали лечить. Выпишут на неделю домой, а потом снова. Ты не переживай, Андрей, за мной хорошо ухаживают. Отец медсестер "подкармливает", девочки любой подработке рады. Ты сам-то поел? Отдыхал?
— Нет, я с самолета — на поезд. С отцом посидели, я ушел прогуляться.
— Пьет?
— Немного. В меру.
— Ох, паразит. Нельзя ему, у него ведь тоже сердце, давление. Андрей, ты присмотри за ним. И на работе, когда будете, проверь, что он пьет — зеленый чай или кофе. Доктор кофе строго настрого запретил.
— Посмотрю, мам.
— Ну иди, мне сейчас уже принесут систему капать, а еще в туалет нужно сходить. Прости, здесь своя жизнь.
— Я понимаю. Выздоравливай, завтра приду. Что-нибудь принести?