Ближе к обеденному времени на следующий день Себастьян стоял у порога дома Софи. На этот раз дверь открыла ее мама – Жаклин Дюбуа. Ее лицо отдавало сонливостью и измученностью. Робея, она проговорила:
- Она ужасно больна, Себастьян, - в ее голосе прозвучало материнское горе. – Ты можешь подняться к ней, если хочешь. Через час как раз придет врач.
- Нет. Скажите ей, что я тоже приду через час. И передайте.. - он с поспешностью вытащил из сумочки несколько ромашек. – Пусть они будут у нее в комнате.
- Ты очень добр, Себастьян, правда. Ты очень хороший мальчик, - похлопав по макушке, она с удрученным и усталым видом прикрыла тугую дверь.
Спустившись к озеру, он ощутил, что на его щеках безудержно стекали слезы. Прозрачные, почти кристальные слезы отчаяния за то, что ему приходится только терпеть и ждать. В конце концов человек сознает, что самое страшное - это безнадежность. Порой случаются непредвиденные обстоятельства, в результате которых тебе приходится принимать любой исход и жить с ним вечно, в согласии.
Опустившись наземь, Себастьян стал рыдать еще сильнее, порывистее, громче. Украдкой он мог едва разглядеть двух прохожих, ступающих к нему навстречу.
- Что с вами, мальчик? - с сожалением спросил один.
- Оставьте меня. Не трогайте меня. Вы никогда не поймете меня, и никто в целом не сумеет разделить мое горе! – Себастьян взвыл, продолжая прикрывать лицо руками. – Я так боялся этого, я так надеялся, что все изменится, что она выздоровеет. Какой я идиот! – на этот раз он прижал руками свои коленки и едва можно было заметить со стороны его распухшее лицо. – Прошу вас! Уйдите, оставьте меня. Уйдите же, ну!
Вопрошая, ему все же удалось освободить пляж. Прохожие, ошарашенные столь видимой злостью мальчика, пробубнили ему что-то в след и скрылись из виду.
Наконец, побыв с получаса времени, он поднялся и направился к дому Дюбуа. Весь подкошенный и сломленный, он едва мог различить куда идет. У входа чужой голос застал его врасплох. Это, по всей видимости, был врач, коренастый и неуклюжий лет пятидесяти. Не слушая его, он стремительно направился в комнату Софи. Та неподвижно лежала с закрытыми глазами: ее волосы, взъерошенные на махровой подушке, чуть вздымались, ее тело, казалось, стало бледнее всего на свете, а ромашки – белые и неподходящие под эту серую среду с голыми стенами, лежали на полу.
Долгое время он смотрел на нее. Изредка взбивал подушку, придерживая ее голову, прикасался к горячему лбу и проговаривал про себя: я здесь, я с тобой.
Он просидел до вечера, все также наблюдая за ее милым и неподвижным лицом. Ее тело остывало, а он сидел в немом оцепенении и ничего не мог поделать. Впоследствии наступила ночь и все было кончено.