...
Катарина всю ночь не сомкнула глаз, хотя по большей части была в полузабытьи. У нее был жар.
В камере ничего не было, кроме к
забранного решеткой оконца под самой крышей, каменных стен да охапки лежалой соломы на холодном даже летом полу.
Единственное, на что расщедрился тюремщик, это куча рваных тряпок, которыми можно было остановить кровь.
Есть она не могла, да и нечего было. Пить не дали.
На утро в камеру ввалились четверо. Тюремщик, которого она толком не рассмотрела, двое солдат и дворянин, от платка которого за версту несло духами. Он держал надушенную тряпицу перед носом, дабы нежное обоняние не было оскорблено смрадом тюрьмы.
Катарине было не до них, но важный гость показался ей знакомым. Она напрягла память, продираясь через туман, охвативший сознание. Точно! Верткий придворный, пан Брыльский, вот как его звали. Он давеча носился за ней по всему королевскому дворцу, пытаясь выпросить один лишь танец. Один из слащавых безденежных и безземельных кавалеров, пытающихся внешним лоском пустить пыль в глаза дамам. То и дело вставлял в речь сварийские словечки, чтобы почваниться нахватанной по верхам мудростью, и выказывал пренебрежение слугам. Последнее-то, то есть отношение к слабейшим, и выдавало в нем натуру низкую, неприятную.
Про таких, как нянюшка говорила: "От коровьей титьки да за панский стол".
Верный слуга короля, отравившего своего кузена в борьбе за трон. О деле том знали все, но вслух не говорили.
- Что это тут у нас? - деланно удивился Брыльский, - Уж не графиня ли Залесская? Как я рад Вас видеть!
Катарина не подняла головы, сил не было плюнуть в лоснящуюся рожу.
- Оставьте нас! - махнул пан тюремщикам.
Те мигом убрались, прогремев железным засовом.
Пан тяжело, брюхо мешало, наклонился к женщине:
- Ну как, нравится тут?- ответа он не дождался.
Много чести было бы последние силы на него тратить.
- А ведь я все еще люблю тебя, Катарина! - прошипел он, наклоняясь еще ниже, - Жалеешь ведь, что выбрала Залесского. Ты же знала, что он давно с немилости. Зачем с ним связалась?
Никто ему не ответил. Катарина прикрыла глаза. Не слышать его не получается, так хоть не видеть.
- А еще не поздно! Скажи слово, и я тебя освобожу! Палачу велю, чтоб постегал легонько, для виду. Увезу тебя к себе, будто в ссылку. Никто не узнает. Буду дарить тебе жаркие ночи! Хорошо, что ты от графа скинула. Мне родишь!
Катарина молчала.
- Ладно, подумай. Только недолго, до казни всего два часа. Эй ты, как там тебя! - кликнул тюремщика.
Угрюмый мужик ввалился в камеру.
- Ты, пес, не видишь, что перед тобой знатная дама, а не твоя жена-потаскуха? - напустился на него пан, - Баб позови и вели ее вымыть и накормить. И лекаря приведи. Одежду приличную сыщи.
- Где ж я сыщу? - осмелился возражать надзиратель.
Тонкий хлыст пропел в душном воздухе, и мужик схватился за ожженую щеку.
- Молчать, дурень! Всякий холоп пасть будет раскрывать! Проверю самолично. Не сделаешь, с ней местом поменяешься.
Брыльский вышел, а мужик, все еще держась за щеку, процедил:
- Так всегда господам угождаешь, угождаешь, а не угодишь. Нешто с мертвяков одежу посымать? Им-то что, стылым...
Ушел, бубня себе под нос.
Через несколько минут солдаты притащили ведра и тазы. Их сменили две молчаливые бабы.
С Катарины стащили все грязное и рваное, искупали ее, обрядили в чистое.
Явились солдаты, сменили солому.
Пришел лекарь, осмотрел, дал какое-то зелье.
Явились те же бабы с миской каши и кувшином воды. Есть Катарине не хотелось, но все же проглотила пару ложек. Судорожно глотая, выпила всю воду.
Стало немного получше, пелена перед глазами развеялась.
Снова загремело железо. Это пришли за ней.