Катарина ничего не поняла, да и не пыталась понять.
- И чего им?
- Засекут. Сдохнут, так сдохнут, а выживут, поедут к сыроедцам. Там уж точно сдохнут.
- Дурачье! - с гоготом присоединился третий, - Всех шлюх казнят, а бедному служивому куда податься?
Заржали все охранники, точно в конюшне, а не среди людей.
- А эта? - Катарину слегка пнули сапогом.
- Дьявули ее знают, чего она натворила. Мож, колдовала.
- Тупень, колдовок на кострах жгут!
- И то верно!
Телега закончила скрипеть, видно приехали на место. Солдаты засуетились, принялись вытаскивать заключенных.
Катарина увидела знакомую площадь перед собором Святой Скорбящей. Ей доводилось бывать и внутри. Но никогда не интересовалась она казнями, поэтому толпа, заполонившая площадь, была ей в новинку.
Ее вслед за товарками поволокли на сколоченный из досок помост. Запах свежего дерева смешивался с вонью сотен немытых тел. И еще какой-то запах, скверный, раздирающий ноздри.
Крик шального воронья перекрывал людские вопли. Кто-то желал смерти преступникам, кто-то их мучителям, рядом надрывались зазывалы из трактиров, а кого-то просто придавили.
На помост Катарину пришлось тащить волоком. Там же швырнули ее к тем же бабам, дожидаться. Те не обращали на лежащую внимания, переминались с ноги на ногу, нагло щерясь в толпу.
Катарина собралась с силами и поменяла позу. Теперь она сидела. Осмелившись повернуть голову, чтобы рассмотреть происходящее, она встретилась взглядом с подошедшим Брыльским. Тот был разряжен в красный бархат, расшитый золотом. За огромным его пузом ничего не разглядеть.
Он с трудом наклонился к девушке.
- Ну что, дорогая вдовушка, надумала раскаяться в своих грехах? - прыская слюной в лицо, засмеялся пан.
Боль пронзила сердце Катарины, она поняла, что шутка эта неспроста, и ее любимого больше нет в живых. Вот что за смрад оказывал лобное место, вот почему кружило над ним жадное воронье.
- Не веришь мне? - по-своему истолковал ее молчание пан, - Так смотри же!
Он отступил в сторону, показывая куда-то вверх рукой.
Катерина подняла глаза и увидела, так голову ее мужа, насаженную на шест, обклевывает трупоед. Длинные золотистые волосы, которые она любила перебирать пальцами, слиплись от засохшей крови. Вместо лучистых синих глаз зияли запекшиеся провалы.
Слез не было, только ненависть клубилась внутри.
- Так что? Решилась ехать со мной?
- Где дети? - хрипло спросила Катарина, - Возьмешь их с нами, поеду с тобой.
Единственное, что еще осталось от мужа, его сыновья. Пусть от первой, покойной жены, но его родная кровь. Тяжело ей дался ответ. Но она и так не жилец на этом свете, так хоть детей успеет пристроить. Чтобы хотя бы выжили.
- Сгорели они вместе с замком. И какое тебе до них дело, не твои они. Мне родишь, будут у тебя свои.
Свои! Не золотоволосые синеглазые молодцы, как Казимир и Теодор, которых родили в любви. А рожденные в ненависти ублюдки, пустоглазые, как сам пан.
- Наклонись поближе, пан, попросила Катарина, - Поцелую!
- То-то! Давно бы так! И ничего бы этого не было! - лоснящийся от гордости, наклонился к ней Брыльский.
Катарина взглянула в его пустые глаза, улыбаясь, смотря, как расслабляются его рыхлые щеки. И неожиданно плюнула!
Обе бабы, наблюдавшие за этой сценой, пронзительно засвистели. Это была их поддержка.
Брыльский от неожиданности чуть не упал, отшатнувшись. Он разразился безумными воплями, лихорадочно обтираясь раззолоченым рукавом.
- Так его! Кобель облезлый! - крикнула толстая баба, за что охранники снова накинулись на нее, заставляя умолкнуть.
- Ах, ты так! - дико вращая глазами, зашипел пан на Катарину, чуть успокоившись, - Не жить тебе! Засекут! Велю смертным боем бить!
Катарина молчала, в упор смотря на него. Брыльский подскочил к ней, намереваясь ударить, но кто-то схватил его за плечи и развернул к себе.
Катарина увидела молодого священника. Встряхивая тушу Брыльского, пастырь выговарил пану с едва уловимым сварийским акцентом.
- Держите себя в руках, мы же не на кулачных боях, - его худое лицо ничего не выражало, этому умению учатся в семинарии с детства, - Здесь вершится правосудие, а не самосуд. И сейчас время для исповеди, что является правом каждого смертного.
И худой с виду священник с неожиданной силой отпихнул тяжелого Брыльского, да так, что тот еле устоял.
Пастырь наклонился к Катарине. Черными глазами и смуглой кожей он больше походил на илладийца, чем на свари.
- Дитя мое, ты можешь встать? Я помогу, - поддерживая женщину, он отвел ее в отгороженный тканью закуток - импровизированную исповедальню.
Катарина рухнула на колени. Пастырь со взохом опустился рядом с ней.
- Святой отец! - воскликнула она, - Я грешна! Но я не знаю, в чем я виновата.
- Пылающее Сердце учит нас, что человеку даются испытания, - тихо ответил священник, - чтобы закалить характер. Чтобы научить. Чтобы дать познать Истину.
- Мне не нужна Истина! Только мои близкие!
- Я ничем не могу помочь. Единственное, что я могу сделать и уже сделал, это договорился с экзекутором о максимальном смягчении порки. К сожалению, отменить приказ короля я не в силах.
- Нет, пусть меня сразу забьют насмерть, как решил Брыльский. Зачем мне жить?
- Жить или умереть - решать не нам. И здесь, так близко к Пылающему Сердцу, Брыльский никому не указ. Здесь даже золото бессильно. Благословение с тобой, дитя мое.
Пастырь осенил Катарину знаком Сердца. Он помог ей выйти из исповедальни, где ее тут же подхватили под руки солдаты.
Ее подвели к краю помоста, где внизу бесновалась толпа. Залитая кровью скамья для порки и палач, закутанный в измазанный, до того белый костюм.
Ее распластали на лобном месте, привязав руки и ноги. Девушка почувствовала прикосновение холодного железа к шее сзади. Раздался треск ткани, это экзекутор разрывал платье на ее спине.
Рядом надрывался глашатай, описывая ужасное наказание, но ни словом не обмолвившись о самом преступлении.
Впервые Катарина услышала о количестве ударов. Сто плетей. Даже она, несведущая в казнях, поняла, это неминуемо смерть.