Вечером, когда настала пора ложиться спать, я из открытого окна услышала жалобный зов:
-Маша!
Это был такой знакомый голос, как будто я сама себя звала. Но в нём было столько печали и боли, что сердце разрывалось. В прямом смысле. В первые за семнадцать лет жизни у меня заболело сердце. Да так, что слёзы хлынули из глаз.
Я схватилась за грудь, пытаясь доползти до кровати. Воздуха катастрофически не хватало. Я хлопала ртом, как рыба, выброшенная на берег.
-Сестрёнка!
Когда я услышала это, меня будто на части разорвало. Я закричала нечеловеческим голосом и рухнула с кровати на пол, успев задеть пальцами тревожную кнопку. Сознание стало размазываться и последнее, что я помню, это стук каблуков вбегающих в палату врачей.
Очухалась я довольно быстро, правда оказалась под капельницей и в очень вялом состоянии. Рядом стоял знакомый доктор и что-то рассматривал в карточке.
-Очнулась. – Улыбнулся мужчина – бейджик на халате гласил «Антонов Герман Федорович».
-Ага. – Весело прохрипела я. – А что случилось-то?
-Давай сначала выясним, что помнишь ты. – Герман Федорович сел на стул рядом с кроватью и мило мне улыбнулся. Он отложил свои записи на тумбочку.
-Помню, что заболело сердце. Вот здесь. – Указала точное место. Вдруг я ошибаюсь, я всё же не медик. – С каждым вдохом сильнее и сильнее, пока я не рухнула, а потом всё, тьма. – Опустим мои глюки по поводу голоса, психушка в мои осенние планы не входила.
-Просто так? – Уточнил врач, пытаясь скрыть удивление. – До этого сердце не беспокоило?
-Нет. – Уверенно заявила я. – А что? Со мной что-то не так?
-В том то и дело, что ты абсолютно здоровая, с точки зрения кардиологии. Однако у тебя был приступ стенокардии, что удивительно, ведь при полном обследовании после аварии, никакой сердечно-сосудистой патологии выявлено не было.
-А сейчас? Сейчас-то со мной всё в порядке? – С надеждой спросила я, недовольно взглянув на капельницу.
-Да. Не волнуйся, как мы и договаривались, завтра, ближе к обеду, тебя выпишут. Но придётся обратиться к кардиологу и понаблюдать своё состояние хотя бы месяц.
Дальше мне поставили укол успокоительного, и я уснула долгим, крепким сном.
На моё удивление сон я помнила. Настолько отчетливо, будто фильм посмотрела. И была сильно удивлена, когда увидела в нём… себя! Она или я, смотрела на меня с такой лучезарной, теплой улыбкой, протягивала мне свои руки. Я не осознавала свои действия, просто шла к ней, чувствую сердцем и душой, что делаю правильно.
-Сестрёнка моя! Любимая! – Произнесла она, а по её блестящим изнутри щёчкам полились бриллиантовые слезы. Знакомая незнакомка взяла меня за руки, и я поразилась тому, что её руки были просто ледяными, будто в прорубь опустили.
-Сестрёнка? – Вопросительно воскликнула я, сжимая её длинные, как мои, пальцы, пытаясь согреть.
-Да. Мы близнецы. Я Вероника. – Она снова улыбнулась, но уже печальной улыбкой.
Затем я уже не чувствовала её рук. Я вообще ничего не чувствовала. Сестру будто поглощал туман, который сначала стелился под ногами, плавно топя в себе Веронику.
-Ника! – Закричала я в бесполезной попытке дотянуться до сестры. – Вероника! – Теперь плакала уже я.
Проснулась я от собственного крика, буквально подпрыгивая на кровати. Капельницы в здоровой руке уже не было, а вот заплаканное лицо – было.
Сестра. У меня есть сестра? Что за ерунда?
Отчаянно пытаясь отдышаться, я подошла к окну, распахнула его и вдохнула свежий воздух. Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Завтрак я в любом случае проспала. Если медсестра и приходила, то будить меня не стали. В воздухе пахло дождем. Небо затянуло свинцовыми тучами. Полагаю, домой мы поедем под дождь.
Делать было нечего, я пару раз прогулялась по коридору, поболтала с пациенткой из соседней палаты – той вырезали аппендицит – и снова вернулась в палату. Там меня уже ждали родители и Антон.