— Погоди, трясу я вашей матери.
И щелкаешь затвором, чикаешь саблюкой. Вот так и жили у батьки Махно. А там большевики к рукам нас прибирать стали. Буденновцы раза два здорово нам наломали хвост. Отряд — орехом раскололся, одна половина — к Махно, другая — к Буденному. Ушел с братвой к Буденному. Сперва была вольность, а потом дисциплина — веревкой опутала, от нее затоскавала братва, вольности нет, шевельнулся — к стенке. Обратно к батьке ушла. Я остался. А здесь книжки, газеты, митинги, — паяльником накаливают мозги, не живешь — пляшешь. Радость тысячью глоток в тебе горланит:
— Даешь всю землю!
Да. браток, никогда не забуду я это время, клином на всю жизнь влезло оно в мозг и не вышибешь его оттуда. Крепко верил я тогда и в людей, и в жизнь, все остальное хламом из себя выбросил, одну веру оставил, отдался ей. Помню, стояли мы в городке, так городок с воробьиный хвост, а бойкий — каждую неделю набег; кругом — степь, море, лиманы. В лиманах добровольцы, бандюки — кишмя кишат. Известно, место теплое, плодись только. От бандюков жизнь — ниточка, вот-вот оборвется. А здесь баба подвернулась, буржуйка была. Смак-баба, душевная, умная и красавица. Аней звали. Мой отряд у них в доме стоял. А дом — дворец. Войдешь в него — атлас, бархат, ковры, картины, даже плюнешь от досады: жили же люди, на одну семью такая махина. А теперь Аня с матерью в двух комнатках мышами сидят и не слышно их, базарят понемножку своим богатством и живут, ковыряются. Отца-помещика расстреляли большевики, председателем земства што ли был он, холера его знает. В доме библиотека была,бо-о-оль-шущая, с длинными столами, с диванами, а по стенам — шкафы и в шкафах книг до чортовой матери, всю жизнь читай — не перечитаешь. Бывало, в свободное время придешь, сядешь, уткнешься в книгу и прощай все. А против — камин, с треснувшим зеркалом во всю стену, братва расколола. На камине — часы форфоровые с ангелочками-барышнями, охотниками; забьют — звук тягучий, нежный, будто щекочет тебя кто, ласково эдак. Любил я часы слушать. Здесь и с Аней встретились. Прибежит она пугливой мышкой, пошуршит в шкафах и с книгами — в свою комнату. А потом привыкла ко мне, видит я все возле книг торчу. Читаешь — все гладко, а то вдруг ослом упрешься в строку и ни дьявола не понимаешь. Решил я Аню спросить; вижу, девченка ученая, не то что мы, на грош грамотны. Спросил. Удивилась чуть. Ответила. А потом и сама увлеклась, пошла чесать.
Щеки — рябины осенью, глаза — две искорки, а по щекам и спине — волнами расплескались черные волосы, в них голубым парусом бантик. Тело смуглое, стройное, поглядишь — за сердце хватает. Хороша девка и пахнет от нее нежно. Размяк я от девки и от ее слов. Сколько я ораторов на фронте переслушал, а скажу, браток, редко кто словами жечь может. Другой говорит, будто гвозди вбивает. Вбил — крепко, не оторвется, а иной — пулеметом сыплет, а слова — горошины, расскакались в разные стороны и нет их. А эта — умела говорить, шашками расставит слова, со всех сторон их видно. Просто и крепко. Ну с этого и пошло. Подружились мы с Аней.
Дружба — узел, поди развяжи его скоро, не развяжешь. Чувствую, опутала девка, клеем приклеилась, не отлипнешь. Знал я девок и раньше, да что наши девки: в девках телкой играется, а вышла замуж — коровой стала, высохла, огрубела, горе одно. А Аня — буржуйка, кругом гладко. Месяца два возле книг с ней валандались. Не обижал я ее — человек душевный, чего его обижать, коль дорог он мне. Подойдет, бывало, улыбнется:
— Какой вы, Дмитрий, сильный. Завидую я вам, теперь только сильные и могут жить.
И ластится, тревожит глазами. Скажешь ей:
— Што-ж делать, таким, мол, жизнь стяпала, и вы не старая, в двадцать лет стыдно на слабость жаловаться. Молод — живи, брыкайся, придет старость — успокоит, дугой согнешься. Жизнь сейчас што степь весной, и цветов, и простору — на всех хватит. Иди да гуляй, чего от нее таряканом прятаться.
Вздохнет:
— Не могу, Дмитрий. И не потому, что жаль мне прошлую жизнь. Нет, все это у меня перегорело, а так, чужой я буду у вас. Грубы вы и это пугает, а грубой я не могу быть. Слабость какая-то, мучаешься от нее, а побороть не можешь.