Ковылем склонится, в глазах — слезы. Поглядишь на нее, мучается человек. А чем поможешь? Не вырос еще он. Вырастет — сухим кизяком сделается и загорится ярко. Не вырастет — всю жизнь калчушкой тлеть будет, пока не загаснет. Известно, ребенка хоть за ноги тяни, он большим от этого не будет, а придет время — сам подрастет... Сидели как-то с Аней. День — мед. Солнце золотой в окно швыряет, а в трещине золота лучи — цветными жучками ползают. За окном —степь, томливая, серая, будто вся пеплом усыпанная, пьяным делает.
Аня цикадой трещит, расшалилась, не удержишь. В двадцать лет — кровь огнем полыхается и природа в эти годы — лошадь необузданная и никаими книжными мундштуками ее не сдержишь Сильно разбаловались мы. Очнулись — на диване. Аня подстреленной перепелкой свернулась, плачет. Утешаю я ее:
— Не плачь, говорю, молоды мы. Што-ж поделаешь; молодость взнуздать трудно.
Успокоилась, рассмеялась. И с этого дня — в два узла завязалась наша дружба. Бабьи ласки — водки, пьешь их и жизнь легкой кажется. Да, не удалось долго любовь крутить.
Бандюки зашевелились. Пришлось с отрядом в степь выйти. Бандюки. что блохи: куснут, а захотел поймать — прыг и нет их. Две недели бузили по степи. Никого. Вернулись в городок, а здесь — разгром. Пока мы в степи крутились, бандюки налетели на городок, метлой вымели оставшихся наших, кого расстреляли, кого порубили, кого вздернули. И Ани с матерью нет. Заскребло в сердце, да не до этого, в погоню итти надо.
Побалакали, порасспросили жителей. Говорят, сын земского начальника, бывший офицер, налет сделал.
— Анин брат. значит, а она хоть-бы слово мне, что у нее брат есть. И зло меня взяло. Ну, думаю, погоди. Собрал брашку, в ближайший городок знать дал, чтобы отряд в помогу прислали и — гайда в погоню. Нагнали их в верстах тридцати от города. Веревочкой растянули они тачанки, шпарят во всю, только пыль клубится. Балочка там в степь — ртом ввалилась, а вокруг балочки жиденькой бородкой лесок. У леска мы и налетели на них и пошла кутерьма.
Выстрелы. Ржание. Стоны. Матерщина. Пыль подняли — не продохнешь. Шашки тела в капусту рубят.
Бандюки — зайцами по степи. Брашки в азарт вошли, пленных не берут, всех в расход. Возле тачаной — бугор тел. Братишка Анин со своими молодцами дрался: фартовый парнишка, вояка, живьем взяли. Аня с матерью на тачнке, — лицо — снег. Глаза уткнулись в трупы, умерли, а вокруг: — в бога. — В Христа. — В богородицу.
Брашка бандюков добивает. Кончилась схватка. Вспененная боем, окружила брашка тачанку. У тачанки — брат Анин, в серой черкеске. волком смотрит. На лице подтеки, царапины, погоны сорваны, белая папаха в крови. Молоденький парнишка, горячий и расстреливать такого жалко; жить-бы ему да жить. А мать — косматая, с опухшим синим от слез лицом, повисла у него на шее. воет. И сейчас в ушах ее вой. Аня — молчит, обмертвела. Братва криками пенится.
— Эй, Мишка. Начинай суд. Старуху с сынком в расход, пускай на том свете обнимаются. Девченку — в дувань.
Кричу:
— В город надо пленных доставить. Озверела братва, народ голодный, давно баб не видели, хлещет криками:
— Будя бузить.
— В расход старуху с сыном.
— Даешь девченку.
Махнул рукой, а сердце, — крючьями дерут,жаль девку. К тачанке с наганом— Мишка Бузан, череп кошачий, рыжий, будто парик надет и щелками косые глаза. Мишка стенкой заведывал в нашем отряде. Подошел, наган в старуху. Глаза остеклели. Аня вскрикнула, лицо руками закрыла и — без памяти. Поддерживаю я ее, а в голове льдинами громоздятся мысли.
— Отдать девченку братве не могу. Защищать ее — братва меня расстреляет, а ее все равно возьмет. Лучше никому.
Выдернул наган и в затылок ей — раз. Покачнулось все. Поплыло куда-то, а у нее из затылка кровь печенками, с мозгами. Почудилось, будто и вся степь кровью налилась, страшно стало. Привык к крови, а тут пробрало.
Вокруг ошалелыми овцами братва. Гаркнул ребятам:
— Са-адись.
И галопом в город. С неделю полоумный ходил. Придешь в библиотеку и ждешь — вот прибежит. А потом перегнали нас в другой городок, и выветривалось все... Кончилась война, опять в шахты ушел. В шахтах —вода, три года заброшенными стояли. И пошли у нас митинги: мол, товарищи, спасать надо шахты. А што говорить, и без речей понимаем — табак дело, не поторопишься — пропадут рудники. Речи плеткой подстегивают. Записался в ударный трудовой отряд. Начали спускать нас в шахты. Подъемные машины не действуют. Спускаемся по лестницам Лестницы — скользкие лягушки, сорвешься к чортовой матери. Лампочки — сдохнуть хотят. чуть помигивают. А внизу — темь и дьявол не знает, што там накопилось за три года, може гремучка, а може вода, дна не достанешь. И то, и другое — не сладко. От этого тело морозом щиплет. Лезем. Мокрые, грязные, прозодежды нет. Какая к ляду прозодежда, рубашенки сменнться и то не найдется, в мешках ходили. В брюхе— музыка, одним спиргом кормимся. Положение собачье, а ничего — лезем. Все понимают: момент серьезный, спасти шахты надо.