Ребята шутками, что мячиками перекидываются. Долезли. Вода — по пояс, кипятком жжет тело. Ноги — лед, будто и нет их. А здесь мысль винтом винтит мозг: подпорки от воды подгнили, ахнет пласт — завалит и прощай жизнь. А жизнь-то, браток, всякий любит. Хоть и привык я на фронте к смерти, но там: солнце, люди. Здесь. тьма, вода, тишина. Людей раз два и обчелся. Кайло — червем точит пласт, хлюпает помпа. Лижет стекло желтый язык лампочки, коптит. Могила да и только. Раздумаешься — хоть наверх вылезай. Духота петлей захлестывает; будто кто сидит на плечах и давит глотку. Огни лампочек мечутся, кровь — к вискам. Сердце — часто — тук-тук-тук. В штольнях что-то тягучее стонет. Бросили работу. Толпились у лестниц. Только старик Платоныч покойно кайлом в пласт — гхак- гхак, и также покойно:
— Валяй, валяй, ребята. Не бабься. Где нибудь гремучка скопилась, ну и чуть сюда доносит. Работай.
Слова Платоныча поддерживали. Работали. Вокруг была смерть, о ней не думали. Долбили пласт, выкачивали воду. Ставили новые подпорки. Восемь месяцев так работали, три рудника спасли, наладили и остальные. Жизнь окрепла. Я и оделся, и жрать лучше стал, а нутром — ослаб, скука одолела. После работы выйдешь за барак, а вокруг угольная пыль сажей всю землю покрыла, а дальше — лысиной степь. На ней волосиками — полынь, да татарник чешет их ветер. Тоска возьмет. В тоску мысли слепнями жалят, только поддайся им, а мимо, в автомобиле — главный инженер; рожа — лопнуть хочет. Раньше акционером рудников был, а теперь в правлении спецом сидит и сынка себе под бок инженером пристроил. Живут — в молоке купаются. От инженера — сильней тоска. Выступил я как то на собрании, говорю, мол, одернуть-бы не мешало наших спецов, зажирели и покрикивают. Живут в чистоте, новеньких домиках и плату получают исправно. А мы — в худых бараках, грязь, вши. Плату — неделями ждем, а получишь — лишнюю смену белья не купишь. Тут и напустился на меня секретарь месткома. Прислали его к нам недавно из центра,— черненький, трескучий, взгляд недоверчивый, будто вокруг него все жулики. Раскричался. Слюна — ручьями. Бороденка трясется. Шавка, да и только. — И склошник я, и бузотер, и контр-революционер, и спецы-то для нас теперь самый необходимый народ, а мы должны их всячески поддерживать.
Обидно мне стало: Ах ты, думаю, чирок голозадый.
Сплюнул. Обложил его матом. Ушел. Шлялся. Докатился сюда, матросом стал, полюбил море и — успокоился. Морская жизнь, братишка, что увлекательная книга с картинками — не оторвешься от нее. Перевернул страницу — залюбовался, еще перевернул — и рожа на бок, будто горчицы хватил. А любишь ее — ну и живешь.
Митька замолчал. Рассвсло. С моря похлестывало ветром. Вода позеленела, морщилась. У валунов — пенные языки волны, из пароходной трубы — гуще дым.
С палубы горланил матрос:
— Митька, иди судно убирать! Пары разводим !
Митька поднялся, стиснул мне руку.
— Ну, прощай, братишка; работать надо. И загребая ногами, пошел на пристань.