Хенрика очнулась от скрипа под ступнями. Пресвятой Прюмме, она едва сама не забралась в кровать, путая зрелость и детство, нынешнее и былое, мёртвых и живых. По древнему поверью Тикты, соприкоснуться с местом, где принял смерть твой близкий, значит прочесть его, как след в снегу, как узор трещин во льду, как росчерк руны в кости великаньего зуба. Хенрика стояла у этого места — у постели в закатах алого атласа. Холод пронзал до кончиков пальцев, а тени водили зловещие хороводы по подолу серебрящегося снежной горстью платья.
Ты здесь ли, сестрица?…
Хенрика моргнула. За занавесями поднялся из небыли и тотчас осел в небыль силуэт спящей королевы, изящной, как ледяная фигурка.
Отчего ты не любила младшего сына? Отчего ты не отдала его мне, раз не любила?
Сердце гремело в ушах стуком рун о поверхность алтарного камня, тянущаяся к занавеси рука дрожала.
Здесь ли ты, Динхе?
Что проложило тебе сюда тропы? Любовь к сестре или упрёк за отнятое дитя, за солнечный бубенчик, чей звон начал тихнуть под толщей блицардского снега, чей звон не воспрянул под эскарлотскими травами и умолк навсегда? Твоя маленькая Рамона. Моя маленькая Рамона?
— Дева и Солнце Её, а тут-то вы что потеряли?!
Яльте вздрогнула, в этом рёве ещё звучали отзвуки ярости, днём обрушенной на развратницу, «сквернейшую тварь из живших и ныне живущих». Разворот, шаг вниз с приступка, реверанс, ни с кем досель бывшая королева не держалась столь почтительно.
— Приходила проститься с сестрой, ваше величество. Я уже ухожу. — Вытянув руки вдоль талии, Хенрика направилась к выходу, сама для себя солдат, которого враг застиг за вынесением с поля битвы павших. Застиг и оспорил правомерность этого дела.
— Ты рыщешь по моей земле, совращаешь моё окружение и справляешь свои грязные языческие обряды, призывая на мой дом своих северных демонов! — Стоявший до того на пороге, Франциско, пригнувшись, шагнул в комнату и захлопнул дверь. В халате, густо протканном золотом, он выглядел куда более огромным, чем в колете, ужимающем его жирные бока. Без головного убора кудри ерошились, как у Салисьо, и перед тем, как внутренне сжаться от страха, Хенрика испытала омерзение от схожести. — Знаю, они послушны тебе, скверна живёт в крови каждой женщины вашего поганого рода! Хотела спасти языческий скарб своей нечестивой сестры?!
Испуг, нет, ужас, залепил Яльте рот. И как бы сильно яльтийская суть, верность своему роду ни взывали отразить эти выпады, она не могла, не смела. Ей повиновались лишь ноги, делающие маленькие шажки назад, но колени дрожали. От Франциско её отделяло полкомнаты, но злость по обыкновению сталкивала эту громаду с места. Вдавив кулаки в бока, выставив вперёд большую косматую голову, он наступал, и смачные шлепки башмаков без задника звучали ударами бича по грешной плоти.
— Я сжёг его, сжёг его весь, как сжёг бы её порочные останки, а пепел бы разбросал по ветру! Ей не был ведом Бог, не была ведома верность, не была ведома любовь, а ведь она знала, как я желал бы любить её! Она с первой встречи отнеслась ко мне как к врагу, злая, бездушная, порочная сука!
Луна взглянула на короля сияющим оком, заставила Хенрику смотреть вместе с ней. На налившейся пурпуром роже вздулись вены, глазное яблоко и вставной кругляш опасно балансировали на краях век, пасть разевалась, готовясь извергнуть новые речи, новые оскорбления.
Хенрика выпустила ключи и вонзила ногти в ладони, наказывая себя за малодушие, за страх. Пусть примёрз к нёбу язык, пусть гремящее у горла сердце мешает вздоху, пусть дрожь сотрясает колени, но она должна сделать это. Или она не Яльте.
— Такая же шлюха, как ты, она нагуляла мне пе-е-е-ервенца! Нагуляла от того, кто звался мне соратником, другом! — Кулаки взмыли вверх и заколотили воздух, словно бы загустевший вокруг беснующегося хряка. — Но мне легко от того, что больше я не в ответе перед Всевечным за деяния этого демона, ибо не я дал ему жи-и-изнь!
— Это ты довёл Диану! — Яльте. Ногти вонзились в ладони глубже, сердце утихло, налившись тяжестью холодных вод. — Ты повинен! Сестра была несчастна, и ты привёл её к смерти! Ты погубил! Ты и твой огненный проклятый край!