Еще через несколько ярдов нам попалась статуя плачущей женщины, которую я уже замечала здесь раньше. В основании — обычный камень, на нем бронзовый бюст с надписью «Артур Салливан, 1842–1900». Такие памятники разбросаны по всему Лондону: забытые филантропы, композиторы и писатели, генералы, путешественники и просветители — представители породившей нас викторианской эпохи. Но этот отличался от остальных. К нему прислонилась отлитая из бронзы женская фигура. Она стояла, отвернувшись от прохожих, простирая одну руку вверх, а в другой пряча плачущее лицо. Прекрасное гибкое тело застыло в позе бесконечного отчаяния.
Я замедлила шаги. Ты тоже остановился. По-прежнему не говоря ни слова, мы рассматривали бронзовую фигуру — изящный изгиб талии, высокую грудь; она была изваяна, как сказали бы сейчас, топлес, но, разумеется, на классический манер — с бедер складками спускалось одеяние, распущенные волосы локонами разметались по спине.
Ее отчаяние — это отчаяние юности, подумала я. Она напоминает современную первокурсницу, которая, проснувшись в воскресенье, вспоминает, что вчера ее парень ушел с вечеринки с другой. Она уверена, что отныне стала постоянной обитательницей страны отчаяния, в которой умрет от тоски, как в пустыне умирают от жажды. Я не забыла, как болит в этом возрасте разбитое сердце. Интересно, а сегодня мое сердце еще способно разбиться? Мне пятьдесят два. Каждый, кто дожил до этих лет, знает, что все проходит. Природа наших чувств изменчива, а это означает, что разбитое сердце со временем оживает. Но что в таком случае мы называем счастьем?
Почему-то мы все стояли и стояли возле статуи. Обойдя постамент, ты нашел на нем надпись. Я приблизилась и, пока ты читал ее вслух, следила за строчками.
БЛАГО ЛИ НАША ЖИЗНЬ?
ЕСЛИ ДА, ТО СМЕРТЬ,
КОГДА БЫ ОНА НИ ПРИШЛА,
ВСЕГДА ПРИХОДИТ СЛИШКОМ РАНО.
Рассекая эпитафию, по постаменту ползла сверху вниз длинная дорожка зеленой плесени.
— Оказывается, она сокрушается о смерти, — пробормотала я. — А я всегда думала, что о любви.
— Судя по стихам, это игра, в которой нельзя выиграть, — сказал ты. — Если жизнь — благо, то мы должны печалиться потому, что скоро придет смерть и все испортит. Если жизнь, напротив, никакое не благо, а нечто вроде сурового испытания, то радоваться и вовсе нечему.
Я посмотрела на тебя.
— А ты как считаешь?
Мне не хотелось, чтобы вопрос прозвучал слишком серьезно. Но мой шутливый тон тебя не обманул. Ты протянул руку и захватил пальцами тяжелую прядь моих волос.
— Я? — переспросил ты. — Я считаю, что жизнь — это благо.
Мы шагнули навстречу друг другу. Ты взял в руки мое лицо, и холодные щеки ощутили прикосновение теплых ладоней. Я закрыла глаза.
Вскоре мы покинули парк. Ярко светилась станция метро «Темпл», в кафе и цветочных лавках было не особенно людно: час пик миновал, на улице почти стемнело. Сразу за входом в подземку мы свернули влево, на узкую улочку под названием «Темпл-плейс», уходящую в сторону от реки. Постепенно сужаясь, Темпл-плейс превращается в Милфорд-лейн. Она и привела нас к крошечному скверику с обозначенным кирпичными столбиками входом, за которым открывались сбегающие вниз каменные ступени.
— Отсюда можно выйти на Стрэнд? — спросила я. Раньше я никогда здесь не была.
— Можно, — ответил ты. — Чуть ниже Королевского суда.
Но на уме у тебя были не Королевский суд и не яркие огни Стрэнда. Ты повернулся ко мне. Одна рука легла на мой затылок, пропуская волосы между пальцами, вторая нащупала плечо. Ты прижался ко мне губами, одновременно притиснув меня к стене справа от входа. Я невольно вздохнула. Ты остановился и осмотрелся кругом уже знакомым мне внимательным цепким взглядом, который ты называл «оценкой риска». Справа от тебя — и, соответственно слева от меня — возвышалось здание, но ни одно из окон не смотрело на нас. С другой стороны висела камера видеонаблюдения, но она была направлена не на нас, а на другую дорожку. Ты поцеловал меня, коротко и уверенно, затем немного отодвинул голову назад, чтобы иметь возможность смотреть по сторонам, в то время как твоя рука скользнула мне под пальто, раздвигая бедра. «О-ох…» — вырвалось у меня, и на этот раз это был скорее стон, а не вздох, глубокий и сильный, исторгнувшийся откуда-то из самого нутра.
В этот момент мы услышали быстро приближающееся шарканье подошв по камню. Мы отпрянули друг от друга, и полы моего пальто вернулись на место. Я испуганно ахнула, мимо нас по ступенькам пробежал молодой человек в деловом костюме, нырнул в садик и исчез в направлении метро, даже не взглянув на нас. Ты смотрел в другую сторону. В сквере совсем стемнело, и лишь когда ты снова повернулся ко мне, я заметила у тебя в руке сигарету.