Стоя на платформе в ожидании поезда, я держала в руке мобильник, словно надеялась, что Гай вот-вот позвонит и объяснит, что произошло. Перед глазами возникла картина: разъяренный муж молча крутит руль. Молчание — его всегдашнее состояние, когда он сердится; вот почему я так удивилась, когда он, ни слова не говоря, буквально толкнул незнакомку на пассажирское сиденье. Потом я стала думать об этой изящной девушке в красной куртке, которая плакала, сидя в машине Гая. Тут подошел мой поезд. Пока я вместе с другими пассажирами садилась в вагон, то на основании ограниченных данных успела сформулировать гипотезу, подвергнуть ее критическому осмыслению и прийти к выводу, что она верна. Я обо всем догадалась.
Вечером, когда мы оба вернулись домой, Гай рассказал мне эту историю. Мои предположения полностью подтвердились — приятное утешение. Весь день я проводила собеседования, и у нас не было возможности поговорить, хоть мы и обменялись парой сообщений. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это уберегло меня от истерики и, пожалуй, спасло наш брак. Я успела разработать стратегию поведения.
Я многое понимала и была способна простить мужу измену. Я считала, что мстить ему или устраивать скандал ниже моего достоинства и интеллекта. Но вот чего я не простила бы ему никогда, так это лжи. Я никому не позволила бы обращаться со мной как с дурой.
Он написал в эсэмэске, что вернется домой к шести и мы «поговорим». Собеседования закончились к половине четвертого. Мы с коллегами собирались обсудить их результаты, но я сказала, что у меня срочное дело, и ушла. Поскольку возглавляла комиссию я, вопросов ни у кого не возникло.
Я не сомневалась, что попаду домой первой. И не удивилась бы, если бы мою машину успел забрать эвакуатор или полиция прилепила на стекло штрафную квитанцию, но машина стояла на месте точно в том виде, в каком была утром. Первым делом я переоделась, а затем, как ни странно, занялась домашними делами. Мне не хотелось бы вникать в собственные побудительные мотивы. Возможно, я подсознательно считала угрозу более значительной, чем готова была признать, и стремилась создать дома уют. Или меня просто распирало желание навести порядок: вымести на кухне пол, убрать на место обувь, до блеска начистить плиту из нержавейки. Как бы там ни было, когда в дверях повернулся ключ, я уже ждала мужа за кухонным столом. Я надела леггинсы и длинную полосатую майку, волосы собрала в пучок и слегка прошлась блеском по губам. На столе стояло блюдо маслин, открытая бутылка красного вина и два бокала. Еду я специально не готовила, решив, что это уже слишком.
Вошел Гай. Видок у него был еще тот. Небритый, осунувшийся, в расстегнутой куртке. Он встал в дверях и окинул взглядом сцену. Увидел вино и меня, сидящую в домашней одежде. Уронив на стол две связки ключей, он тяжело вздохнул. Я чувствовала, что стратегию выбрала правильно.
— Сними куртку, — сказала я и начала разливать вино.
Он вышел в прихожую и разделся. Вернувшись, сел и взял в руки бокал, как мне показалось, старательно скрывая благодарность.
— Мне кажется, — мягко предложила я, — будет лучше, если ты расскажешь мне все с самого начала.
— Пожалуйста, не командуй, — отозвался он и опустил бокал.
Я позволила себе добавить в голос металла:
— Учитывая, что моя машина стоит с разбитыми окнами, вряд ли с твоей стороны разумно огрызаться.
Несколько мгновений он смотрел на меня, потом произнес:
— Это аспирантка из соседней лаборатории.
В остальном почти все мои догадки оказались правильными, за исключением одной, как выяснилось, их связь продолжалась уже два года. Должна признать, мне было больно. Два года, на протяжении которых у меня не возникло ни тени подозрения. Однако в последнее время их отношения осложнились. Она стала навязчивой, начала ревновать его к другим аспирантам и сотрудникам. Еще бы, подумала я. Только свяжись с блудодеем — всех начнешь подозревать. Потому что будешь точно знать, что твой любовник способен на измену. Так с какой стати ему верить?
Она взяла за правило звонить ему по ночам, когда он отключал мобильник, и отправлять по два-три десятка эсэмэсок. Иногда наговаривала сообщение на автоответчик, иногда просто включала музыку. Порой звонила из ночных клубов, и тогда в трубке слышались голоса и смех. Гай рассказывал об этом, не скрывая изумления, но я ее прекрасно понимала: она пыталась вызвать в нем ревность. Наконец прошлой ночью, в три часа, она оставила голосовое сообщение: «Я еду к тебе. Больше не могу. Еду». Часть пути — она жила в Страуд-Грин — она проделала на ночном автобусе, а потом несколько миль шла пешком по пригородным районам.