Одним словом, я призналась Керри, что у ее отца есть другая женщина. Гай страшно на меня разозлился, и поделом. Но разве моя вина — тот факт, что я посвятила дочь в наши раздоры, — была больше, чем его, завязавшего роман на стороне?
Когда Керри навестила нас в следующий раз, мы откровенно рассказали ей все. Она приехала одна, без Сэтнама. Мы с Гаем сидели за кухонным столом, держались за руки и объясняли, что переживаем трудный период, но хотим, чтобы она знала: не надо нас оберегать.
Мы, как всегда, поинтересовались у Керри, не общалась ли она в последнее время с Адамом.
— Только в «Фейсбуке», — ответила она. И неожиданно добавила: — Помните, что он обычно делал в детстве, если вы ссорились?
— Все пары ссорятся, — заметил Гай. — Мы живые люди.
Я положила руку ему на плечо, чтобы он не заводился.
Керри перевела взгляд с отца на меня:
— Адам забивался под диван, закрывал уши руками и кричал…
— Я знаю, — кивнула я. — Я помню.
— Он ведь проделывал это и когда подрос, правда? Я хочу сказать, что ему было уже не три и не пять, а лет десять-двенадцать…
Мы с Гаем посмотрели друг на друга.
— Даже больше, — наконец признала я. — Намного больше.
Нам потребовалось немало времени, чтобы осознать, что с Адамом что-то не так. Подростки. Везде пишут одно и то же: что бы они ни вытворяли, оставьте их в покое, пусть делают что хотят, это нормально. Конечно, нарастание проблем шло постепенно: он отказывался вставать по утрам, не желал делать уроки, прогуливал школу… Однажды выбрил себе голову странными диагоналями, а потом заперся в ванной и, глядя в зеркало, кричал и бился изнутри о дверь. В другой раз вернулся домой из города, с порога швырнул через всю комнату наушники и заявил, что люди, которые шли мимо него по улице, смеялись над тем, какую дурацкую музыку он слушает. Я не могу вспомнить, в какой точно момент мы признались себе, что у нас есть повод для беспокойства. Все начиналось с пустяков, с ерунды; мы каждый раз убеждали себя, что ничего страшного не происходит. Потом он взял манеру целый день валяться в постели, отказывался выходить из комнаты и не разрешал отдернуть шторы. Нашей первой мыслью было: наркотики. Однажды летним вечером, когда Адам неожиданно согласился выйти прогуляться с приятелями, мы с Гаем обыскали его спальню. Бесшумно, чуть ли не на цыпочках, смущенно переглядываясь, мы вошли в его комнату. Обычная комната обычного подростка: разбросанные по полу футболки, чистые вперемешку с грязными; два ящика комода выдвинуты, оттуда выглядывают трусы и непарные носки, источающие хорошо знакомый всем родителям запах. Стена над его кроватью обклеена снимками друзей и вырезанными из молодежных журналов фотографиями красоток — у некоторых картинок уголки успели отклеиться. К стене прислонена старая гитара Адама с лопнувшей струной. Я подумала, что она стоит слишком близко к батарее, и переставила ее подальше, но потом вспомнила, что мы здесь нелегально и вернула ее на место.
В тот вечер он взял другую гитару. Мы, конечно, знали о том, что он смолит самокрутки; по-видимому, жестянку с табаком и бумагу он унес с собой. С крючка на двери ванной свисал купальный халат. Мы позволили Адаму изукрасить дверь граффити из баллончика с соблазнительно пахнувшей краской и сами себя похвалили за мудрое решение; вряд ли он теперь пойдет разрисовывать железнодорожный мост, вися вверх ногами, пока подсевший на кетамин дружок будет держать его за щиколотки. Не у нас единственных дети-школьники возвращались домой в перепачканных джинсах, провонявших аэрозольной краской. Вывернув карманы халата, мы обнаружили пачку сигаретной бумаги и несколько крупинок табака: вот, пожалуй, и все. Я исследовала карман: наклонившись, поднесла ткань к носу и принюхалась. Ничего. Вернув карманы на место, я повернулась к Гаю, пожала плечами и улыбнулась.
Наша попытка отыскать в комнате Адама какой бы то ни было «криминал» полностью провалилась. Оказалось, что самое страшное «преступление», совершенное нашим сыном, сводилось к брошенным на пол джинсам. Посмеиваясь, мы рассуждали, что надо бы навести здесь порядок, а когда Адам вернется домой, устроить ему скандал. Сколько можно терпеть подобное свинство? Мы спустились вниз, открыли бутылку вина и с удовольствием ее выпили. Все-таки хорошо, что наш сын не наркоман. Горькая ирония того вечера заключалась в том, что, знай мы, что нас ждет впереди, мы бы плясали от радости, обнаружив в кармане его любимых старых джинсов или вылинявшего синего халата, болтающегося на раскрашенной граффити двери, спичечный коробок с темными крошками марихуаны.