У пешеходной дорожки вдоль канала ты заметил пустую скамейку, и мы медленно, все так же держась за руки, спустились по ступенькам. Когда мы сели, я высвободила руку, и ты не потребовал ее вернуть, впрочем, мы сидели так близко, что я даже через пальто чувствовала твое бедро.
— Когда у тебя встреча? — задала я наивный вопрос.
Казалось странным, что мы не заводим разговор — нам надо было много сказать друг другу, а времени почти не оставалось.
— Скоро, — ответил ты.
По дорожке, тренькая звонком, проехал велосипедист и скрылся в темноте под мостом.
Мы коротко обсудили, что будем делать в эти выходные и на будущей неделе. О том, что случилось со мной, не было сказано ни слова. Мне хотелось, чтобы ты задал мне хоть один вопрос — с кем еще я могла об этом говорить? — но, с другой стороны, я боялась, что разговор окончится чем-нибудь ужасным, и сама его не заводила. Полчаса — это слишком мало для решения серьезных вопросов. Тридцать минут. Половину из них мы потратили на то, чтобы встретиться, пройтись и найти спокойное место. В тот полдень я боялась времени. По Йорк-уэй, взревев, прогрохотал грузовик, и я вздрогнула. Меня пугало все.
Я так радовалась нашей встрече — пока не поняла, что она не оправдает моих ожиданий. Ты казался растерянным. У тебя есть одна интересная особенность, порой вызывавшая у меня улыбку. Когда ты о чем-то глубоко задумаешься, взгляд у тебя становится сосредоточенным, но в то же время пустым. В такие минуты я почти видела, как крутятся у тебя в голове всякие винтики. Мои дети, когда им было года по три-четыре, часто, задумавшись, шепотом разговаривали сами с собой, выдавая свои мысли. Я не утверждаю, что читала в тебе как в открытой книге, совсем наоборот: эта пустота в глазах делала тебя непостижимым. Но даже если я понятия не имела, что творится у тебя в голове, я точно знала: что-то там происходит. Что-то, имеющее непосредственное отношение ко мне.
Но это было не сочувствие и не сострадание. Наклонившись вперед, ты уперся локтями в колени и задумчиво посмотрел вдаль, потом повернулся и спросил:
— Ты кому-нибудь о нас рассказывала?
— Нет! — возмущенно воскликнула я.
Так вот что занимало твои мысли! Ты все так же пытливо смотрел на меня:
— Никому? Ты уверена? Подруге Сюзанне в ночной задушевной беседе за бутылкой вина?
— Ни единой живой душе.
Разве что своему компьютеру… В его памяти хранится все, но тщательно замаскированное и глубоко запрятанное. И этим компьютером не пользуется никто, кроме меня. Тут я вдруг поняла, почему стала вести эти записи — чтобы не рассказывать Сюзанне. Наша связь была настолько невероятной, что, не будь этих записей, я бы обязательно проболталась.
Мне не нравились твои вопросы, и я перешла в нападение.
— А ты? — спросила я.
— Нет, я никому не рассказывал.
— А кому бы ты рассказал, если бы вдруг захотел поделиться? Ну вот если бы?
Наигранная веселость тона не могла скрыть моего отчаяния. Я знаю, ты мало кому доверяешь, и задала этот вопрос только потому, что хотела выяснить: у тебя вообще есть друзья? Вам позволено заводить друзей? Или у вас только соратники? Если ты ведешь двойную жизнь, это означает, что я всегда буду в тени. Меня никогда не будет в твоей реальной жизни.
Ты проигнорировал мой дурацкий вопрос — еще одна твоя черта, которая меня раздражала: отмахиваться от того, что ты считал несущественным или глупым.
Но винтики у тебя в голове продолжали крутиться.
— Нам надо договориться, — сказал ты, сжал в ладонях мою руку и положил ее себе на колени. На противоположном берегу канала светились окна офисного здания. Ветер гнал по поверхности воды белые полиэтиленовые пакеты. — Если кто-нибудь когда-нибудь спросит тебя обо мне, ты скажешь следующее. Мы познакомились в Палате общин. Несколько раз разговаривали. Подружились. Я советовался с тобой насчет своего племянника, который хорошо учится и мечтает о научной карьере. Мы просто знакомые, если угодно, приятели, но не более того. Если начнут интересоваться деталями, говори правду: где и когда мы встречались, какой кофе пили и так далее, но выведи за скобки секс. Наши встречи носили исключительно невинный характер. Можешь ты мне это пообещать?
— Конечно, — негромко ответила я, не сумев скрыть огорчения.
Мне хотелось, чтобы ты меня жалел и утешал, а ты — что вполне логично — смотрел вперед и заранее прикидывал, что будет, если я передумаю и заявлю в полицию об изнасиловании. Начни кто-то копаться в моей жизни, и наткнется на тебя. Ты думал о своем браке и карьере. Я не винила тебя — мне даже нравилась твоя осторожность, твое желание защитить семью, совпадавшее с моим желанием. Поведи ты себя иначе, я бы удивилась. Но все же ты меня разочаровал. Я хотела быть для тебя на первом месте. Хотела, чтобы ты прямо сейчас, не сходя с этого места, пообещал мне, что выследишь Джорджа Крэддока и изобьешь его до полусмерти. И плевать на последствия. Его лицо не отпускало меня. Оно мерещилось мне постоянно, каждую секунду. Перед моими глазами возникала картина: студенты с черными пластиковыми мешками бродят по актовому залу. Почему именно она? Я не знала. Но начала сознавать, что сгораю от желания причинить Джорджу Крэддоку физический вред. Это было что-то новое. Никогда и никому я не желала ничего подобного. Но ему я желала боли и страха.