Кажется, она сказала Моргану что-то на прощание. Кажется, он разрешил ей идти. Кажется, она вызвала такси.
Имеет ли это смысл, если в конечном итоге, лежа на кровати и смотря в отвратительно белый потолок, она плакала?
Сколько дней он пролежал, пялясь в этот тошнотворно белый потолок? Ночь за окном сменялась днем, но сознание было словно поддернуто пеленой, и он не мог сосчитать переходы.
Его мучили жуткие боли. Если раньше он забывался в череде инъекций, то сейчас Ник отчетливо чувствовал, что гниет заживо – и это безумно его пугало. Вены чесались изнутри, словно внутри них ползали жуки. Зарывшись в подушку, он отчаянно выл, надеясь унять страдания – как физические, так и душевные. Ник был не один такой – периодически он слышал крики других пациентов, и оттого становилось лишь страшнее. Словно его заперли под одной крышей с садистами, измывающимися над всеми, кто находился под их властью.
Первые дни кололи питательные капельницы, потом – кормили. Еда была пресной и жидкой. Крикливые санитарки следили, чтобы он сожрал все до последней капли, а потом ставили противорвотные уколы, от которых снились кошмары. Ник ненавидел кошмары, но в тысячи раз сильнее он ненавидел это мерзкое чувство наполненного вязкой тиной желудка, от которого он больше не мог избавиться.
Потом были операции. Жуткое, страшное осознание того, что он понемногу лишается прогнивших кусков мяса, а на их месте остаются грубые швы, залитые зеленкой.
Он успел тысячу раз проклясть Клео, придумавшего весь этот план. Сейчас Ник мог быть у себя, и каждый раз, когда боль возвращалась, он уходил бы в свои бесконечные грезы. У него был бы босс – а сейчас нет никого.
А если бы и убили, все лучше, чем вот так.
Клео больше не приходил – а зачем ему? Ник уже отыграл свою роль в его плане, так же, как и всегда. Он ни на миг не поверил в слова о том, что все это было ради его же блага. Это существо, по воле случая являющееся его братом, никогда не заботилось ни о ком, кроме себя.
И Ник лежал один, кусая подушку, плача и в ужасе разглядывая самого себя – столь неприглядного при ярком свете белых ламп.
В один день все изменилось.
Медсестра принесла капельницу, привычным движением воткнув иглу в вздувшуюся, выделяющуюся вену. Врач как-то говорил Нику, что это обезболивающее, и парень никак не мог решить, что же хуже – если его обманывают или если без этого препарата он чувствовал бы себя еще хуже.
Но в этот раз все было иначе. Боль вдруг ушла – не полностью, оставаясь на задворках разума, словно белый шум, но больше она не перетягивала на себя все внимание, будто лоскутный кусок одеяла. Ник почувствовал вдруг что-то знакомое – ощущение, возникающее после очередной дозы, только в тысячи раз слабее. В тот день он наконец-то смог уснуть без сновидений.
С того момента ему стало легче. Он больше спал, меньше плакал и злился. Боль и страдания оставались, но они не были столь невыносимыми, что хотелось умереть. Только тогда ему в первый раз пришла в голову мысль, что жизнь может идти дальше. Он даже успокоился.
До тех пор, пока его воспаленный рассудок не вспомнил, что после случившегося он будет гнить в тюрьме. Тогда и случилась самая сильная его истерика.
Он закричал, голова была вся в огне. Вырвал иглу из вены, не обращая внимания ни на боль, ни на брызнувшую под давлением кровь, со злостью швырнул капельницу в стену, и банка с раствором разбилась вдребезги. Уже почти бросив иглу вслед, к осколкам, Ник вдруг остановился и начал истерично втыкать ее себе в бедро. Он уже не знал, отчего кричит сильнее, от боли или от отчаяния. Разворошив рану от иглы, он схватился за осколки – но мелкая стеклянная крошка впилась в окровавленные пальцы, и он вдруг выронил их, отшатываясь. Он не хотел умирать – но жизни впереди не оказалось.
Бросившись на дверь, Ник начал биться об нее, но та была заперта. Он понял вдруг, что все оставшееся ему время проведет вот так – взаперти, без возможности снова сбежать в грезы. И что сейчас – даже вполовину не так страшно, как будет в тюрьме. Ник знал, что происходит с его телом, а потому был практически уверен – он не переживет свой срок. Крики становились громче, Ник сползал по двери, и на ней отпечатывались все новые и новые кровавые следы.
Ворвались санитары; один ударил коленом по лицу, и Ник на секунду потерял сознание. Этого хватило, чтобы скрутить его и привязать к кровати. Он извивался и кричал, но тщедушных мышц не хватило, чтобы избавиться от пут; что-то вкололи, но Ник продолжал вопить, захлебываясь в собственных кровавых от удара соплях. Слезы текли ручьем, но вскоре он не смог сопротивляться препаратам, и скорее выключился, чем уснул.