Она знала, что им есть, что сказать друг другу.
Она возвращалась из реабилитационного центра – безрезультатно, как и предполагалось. Ник не шел на контакт; да и сказать по правде, капитан не слишком старалась. Одного взгляда было достаточно, чтобы вновь вспомнить его дрожащее, рыдающее в ее руках тело; силы воли не хватило после этого смотреть в глаза человеку, которого она собственными руками отправит в тюрьму.
Звонок доктора Бьерсена застал ее еще в постели, задолго до смены, а Кристиан не привыкла медлить в рабочих делах. Потому сейчас, входя в полицейский участок № 5, она была первым человеком, включившим свет. Кабинет был пуст; стены тихо нашептывали воспоминания далекого утра, когда Фледель успокаивал ее в своих объятиях.
Какими же лживыми были все его утешения! Он сам оказался причиной ее страданий – и посмел заставить ее верить, что он искренне переживает за нее. Ни на мгновение лицо его не дрогнуло в тот день – не отразились на нем ни муки совести, ни сострадание, ни сомнения в совершенном. Человек, из-за которого она так волновалась, оказался убийцей, отнявшим пять еще не успевших расцвести жизней. Он убил их, убил, а потом посмел прикасаться к ней, когда она была убита горем!
Лживые объятия – а ведь они так много для нее значили.
Она не могла находиться в этих пустых стенах. Не хотела, чтобы плечи вновь вспоминали это тепло. Не хотела больше никогда думать о нем.
Она развернулась, чтобы уйти. Куда? На холодные, грязные от снега улицы, где ноги будут гнать ее вперед, дальше от тошнотворных мыслей? Или в одно из подвальных помещений, оборудованных под спортзал, чтобы заглушить разум сливающимся потом?
В тот момент тихий стук достиг ее сознания. Кристиан обернулась, ища источник звука, но вокруг вновь воцарилась тишина. Послышалось? Она прислушалась, замерев, и в тот же миг звук повторился.
Кто-то кидал камушки в окно. Недоумение сменилось смятением, и капитан с некоторой опаской выглянула наружу – ни единой мысли о том, кто мог стать ее незваным утренним гостем, у нее не было.
– Я увидел свет в вашем окне, моя леди.
Лишь свет фонаря вырывал ослепительно белую фигуру из тьмы ноябрьского утра. Кристиан не видела его с того дня, как попыталась пробить с помощью дезинформации, и ее эксперимент обернулся крахом. Подкрашенные ложью факты не всплыли ни в едином печатном издании, и сам Клео внезапно пропал; впрочем, капитану стало просто не до него. И теперь он стоял внизу, под окном, улыбался своей привычно приторной улыбкой; снежинки путались в его волосах, медленно умирая.
– Даже подумал, не ошибся ли? Вы столь ранняя пташка.
– Что вы здесь делаете?
– О, не смотрите столь строго. Лишь проходил мимо; свет из вашего окна привлек меня, словно мотылька на пламя. Надеюсь, это не сулит мне такую же погибель – иногда мне кажется, что я могу сгореть в огне вашего холодного взгляда.
Она не ответила; хотела отстраниться от окна, да даже в этом не видела смысла. Кажется, даже Клео заметил это – он склонил голову, и лицо его наконец-то лишилось насмешливого выражения.
– Вы сама не своя, моя принцесса. Неужели нет сил злиться даже на мое навязчивое внимание? Мне страшно представить, что могло с вами случиться.
Кристиан вдруг увидела по его чертам – не знал. Погребенный под тысячью слоев лжи, он оказался разом так беззащитен перед ситуацией, когда не нужно было ничего скрывать – и тогда правда светлой аурой озарила его глаза.
Столько подозрений она вкладывала в этого человека – но если бы он имел отношение к убийствам, то был бы в курсе розыска одного из своих. Столько она старалась оправдать Фледеля, и именно он оказался причастен. О, ироничная судьба…
Клео улыбнулся вновь, растягивая губы, и отступил на шаг:
– Хотелось бы мне больше провести времени с моей ненаглядной, но никто не должен нас заметить; уже идут в ваш замок слуги, и дерзкий наглец, стоящий у балкона прекрасной леди, должен сбежать, покуда его не поймали. Но не успел я сказать того, ради чего пришел в сей ранний час…
Лицо его вдруг посерьезнело.
– Спасибо.
Он произнес это тихо и низко; голос лишился театрального пафоса и игры. Кивнув, как имела обыкновение кивать она сама, Клео развернулся, твердо шагая вдоль улицы – даже походка его стала иной, настоящей.
Сзади скрипнула дверь – Бретт первым пришел на работу, здороваясь с порога; пустая комната окрасилась в разговор, и словно упала завеса, мешающая дышать.