Она заглянула в меню. Цена оказалась подозрительно низкой. А вместо названия белел пустой прямоугольник, где угадывался призрачный след от стёртых букв.
– Зачем название стёрли?
– Каждый называет по-своему. Ваш заказчик не стал утруждаться.
– А… Что насчёт оплаты?
– Вы платите половину.
Мона едва заметно дёрнула плечом. Достала из сумочки кошелёк, не глядя отсчитала купюры. Лихорадочно сунула их в руки официанту.
– Спасибо. Торт был прекрасный.
Из сумочки донёсся сдавленный виброзвонок.
– Алло?
– Мона! Прости, я был не прав, погорячился… Клянусь, такого больше не повторится! Кстати, как тебе ужин? Мне передали, что ты снова… всё съела.
Мона смотрела в стену перед собой. Её собственный голос прозвучал плоским, заученным эхом.
– Всё было отлично, Марк. Спасибо.
– Ну так что, я приеду на ночь?
– Да, приезжай.
Выходя из вип-комнаты, Мона замерла на пороге. Из зала лилась знакомая музыка.
Брамс. “Интермеццо”. Ля мажор. Мысль пронеслась тихо и ясно, и сердце отозвалось коротким, точным уколом.
– Я играю здесь каждый вечер, – сказал пианист, убрав руки с клавиш. – Вы можете просто приходить и слушать.
– С радостью, – губы Моны растянулись в улыбке, в в уголках глаз защипали слёзы. – Я завтра приду.
***
На следующий вечер она сидела за своим столиком. Красное платье, сидевшее когда-то свободно, теперь упруго обтягивало располневшую талию. Мона посмотрела на своё отражение в компактном зеркале: тональный крем, густо наложенный для маскировки воспалений, собрался в белёсые комочки в морщинках у губ и у крыльев носа. Она торопливо припудрила лицо, провела гигиенической помадой по потрескавшимся губам.
Её взгляд метался по залу: застывшее, молчащее фортепиано; другие посетители, погружённые в безмолвную трапезу. За соседним столиком двое парней о чём-то тихо переговаривались.
– Бывают же ненасытные! Что ни поставь – всё сожрут! — громко хохотал один, ударяя ладонью по столу.
– И ещё благодарят, – поддакивал второй, следя за приближающимся официантом.
Тот нёс на вытянутых руках целого запечённого поросёнка на серебряном подносе, словно главный приз.
На Мону никто не смотрел. Официант, проходя мимо, скользнул по ней пустым взглядом, не предложив даже меню. Она сидела, перебирая в пальцах бахрому скатерти, и чувствовала себя прозрачной.
К её столу бесшумно подошёл пианист. Чёрный фрак облегал статную фигуру, густые каштановые кудри ниспадали на воротник. Мона не сразу заметила у него в руках небольшой серебряный поднос.
– Почему вы не играете?
– Сегодня моя партия иная. Я принёс вам блюдо, которое вы любили больше всего. Много лет назад.
Мона уставилась в тарелку. Там покоилось нечто круглое, немного вогнутое в центре, отлитое из мягкого мусса. Его покрывала бархатистая крошка тёмного бисквита. Десерт венчал кривой скрипичный ключ из шоколада.
В висках у Моны застучало – глухо, настойчиво, как барабан перед боем. Жар ударил в щёки, сдавил горло. Пальцы впились в край скатерти до побелевших костяшек. Воздух застрял в горле, шершавый и злой.
– Что это такое?! Вы, мать вашу, что, издеваетесь?!
– Десерт “Ухо медведя”, – ответил пианист с ледяным спокойствием. – Ваша учительница музыки передала. Уверяла, вы не отличите “Лунную сонату” от марша, фальшивите на два тона… И вы ели. Каждый раз.
– ВРЁТЕ! – Мона вскочила, стул грохнулся за ней, – я любила играть! Это она была ненормальная! То волосы мои не нравились, то руки! Злая, старая карга! Она завидовала! Орала, пока я не… – голос перехватило, в глазах помутнело от слёз. – Вы ничего не понимаете! Я мечтала о сцене, а теперь гнию в офисе, потому что у меня “и слуха нет, и таланта не видно”!
Мона изобразила в воздухе кавычки. Затем её пальцы вцепились в край тарелки. На мгновение время замедлилось – она занесла тарелку над головой, и с криком, в котором смешались ярость и освобождение, швырнула об пол.
Мир взорвался в хрустальном звоне. Сотни белых осколков, перемешанных с шоколадом, веером разлетелись по паркету, весело сверкая на свету.
Пианист молча наблюдал и улыбался.
Не обращая на него внимания, Мона вытряхнула сумку, вывалив на стул её содержимое. Среди разбросанных вещей её взгляд упал на телефон.
– Алло? Роджер! – её голос был хриплым от ярости, но твёрдым. – Знаешь что? Иди к чёрту! И передай боссу, что я увольняюсь. Найди себе другого идиота! Заявление вышлю через пять минут.
Она бросила трубку, даже не дождавшись ответа. В этот момент из глубины зала появились официант и управляющий. Они, не говоря ни слова, заняли столик рядом с пианистом, образовав молчаливый трибунал.