Представившись, маэстро пустился на все лады расхваливать дилетантскую игру хозяина особняка, от которой Моцарт, должно быть, пару раз перевернулся в гробу. Жиль еще никогда в жизни не лгал столь проникновенно и цинично. Горя вдохновением, предложил исполнить то же произведение в своей трактовке. Виконт согласился. Жиль сел за инструмент, и невыразительная в интерпретации сиятельного любителя мелодия зазвучала столь блистательно, что это не могло не вызвать восхищения. Когда Жиль закончил, повисла тишина. В голове мелькнуло: не переусердствовал ли, не взял ли слишком ретиво с места в карьер?
— Чувство, с котором играли вы, страстность и мощь, как все это мне знакомо! — начал он с самого начала. — Если бы не мое одиночество, только Создателю известно, каких высот я мог бы достичь в искусстве.
— Вы были так одиноки? — поинтересовался виконт.
— Безжалостный рок пожелал, чтобы моих родителей казнили в эпоху Террора.
Жиль попал в точку. Сердце виконта дрогнуло — невероятные совпадения обезоружили его, лишили способности к дальнейшему сопротивлению.
Юный аристократ, ошеломленный услышанным, спросил, чем его посетитель занимается в настоящее время. Жиль вздохнул, кашлянул в кулак, поднялся из-за инструмента и важно сообщил, что дает уроки молодым дарованиям, обещающим стать виртуозами. И развивая достигнутый успех, попросил виконта что-нибудь сыграть. Бедняга, не представляя, что сам лезет в петлю, уселся играть и, демонстрируя все свои — весьма небольшие — умения, исполнил четыре фортепианных пьесы, после чего в изнеможении застыл. Жиль, воспользовавшись моментом, приступил к разбору игры. В нескольких местах поправил, указал на недочеты и, подводя итог, заявил, что нужно много работать, если он не желает напрасно растратить свой талант.
Так с первого же дня знакомства возник гармоничный союз учителя и ученика.
Виконт щедро оплачивал уроки, и у Жиля завелись деньги, позволившие подыскать более достойное жилье. Он совершенно вошел в образ. Ежедневно, завернувшись в плащ, пешком преодолевал приличное расстояние, добираясь до особняка на Сент-Оноре, давал Франсуа двухчасовой урок, а потом, как правило, задерживался, и они вели приятные беседы.
Виконт как пианист являл собой полное ничтожество, и руки его не порхали, как ему представлялось, по клавишам слоновой кости, а нещадно лупили по ним. Однако желание, чтобы в него верили и им восхищались, было столь сильно, что его неумолимо влекло к Жилю, как мошку к огню. Жиль же являл собой образец терпеливого, рассудительного и понимающего учителя: для осуществления намеченного у него имелся достаточный запас времени. Подделав подписи отца и доктора Эмиля, Жиль от их имени отправил директору интерната письмо, в котором сообщалось, что он болен и несколько недель, до полного выздоровления, проведет дома, соблюдая постельный режим.
Таким образом, всего через два месяца после появления в особняке Жиль подобрал ключи к одинокому сердцу его владельца. Он стал лучшим другом Франсуа, единственным, с кем тот делился мыслями и переживаниями, своего рода духовником, которому виконт доверял самые сокровенные желания. Жиль, с поразительным чутьем умевший находить в других слабые струнки, очень скоро определил, что его ученик — эмоционально неустойчивая личность, что тот плывет по воле волн, подобно обломкам потерпевшего крушение корабля. Виконт нуждался в твердой руке, которая не только направляла бы его, но и карала. В самом деле, боль помогала Франсуа чувствовать себя живым. Жиль понял, что страдание является естественной потребностью натуры последнего отпрыска изжившего себя рода де Меневалей. Осмыслив это, Жиль без колебаний перешагнул грань, которая отделяет наставника от тирана.
Спустя еще какое-то время для Жиля почти не осталось секретов в этом доме и в жизни его хозяина. Правда, определенное неудобство создавал Клод. Жиль знал, что старик всегда смотрел на него с подозрением, хотя и не решается ничего предпринять.
Настал день, когда виконт снял печать молчания с одной из немногих тем, которых ранее не касался в разговорах с Жилем: рассказал о существовании в особняке тайного хода и показал его.
Это была сырая и мрачная, как из ужасной сказки, галерея, сооруженная под землей не менее ста лет назад. Жиль усмотрел в этом перст судьбы и указание, что пора действовать.
Как нарочно, на следующий день, ближе к вечеру, Париж окутал густой туман — явление необычное для того времени года. Так что все складывалось как нельзя лучше.