— Ваша печаль столь велика, что я осмелился бы сравнить ее со скорбью сына, потерявшего отца, — добавил виконт.
— Во многих отношениях он и был мне отцом, — парировал Жюльен, не отводя глаз от покойного.
— Увы! В таком случае вам в утешение остаются прекрасные воспоминания о почившем. В целом свете не найдется ничего более драгоценного. В сравнении с ними все богатства мира — прах! — В словах виконта слышалась издевка.
Жюльен вновь повернулся к нему и пронзил взглядом, излучавшим такую ненависть, что улыбка мигом слетела с лица виконта. В душе Жюльена совершалась борьба. Он прекрасно понимал: Жиль провоцирует его, и если он даст волю чувствам, неминуемо останется в проигрыше.
Напряженный как натянутая струна, Огюст продолжал наблюдать за ходом беседы, стараясь не упустить ни одной детали.
— Весьма сожалею, виконт, но вынужден возразить вам. Имеется и нечто более существенное… Я имею в виду счастье от сознания того, что он любил меня и гордился мною. Такие чувства, как вам несомненно известно, редко испытывают даже к сыну.
Лицо Жиля побелело.
— Очевидно, в Париже вам не во всем сопутствует удача, мсье, — не сразу заметил он. — Однако хочу пожелать, чтобы ваши наиважнейшие дела не встретили здесь неодолимых препятствий.
Жюльен не успел отреагировать на очередной выпад, поскольку в тот момент к нему приблизился старый нотариус Рошамбо и произнес тихим голосом, выдававшим искреннее участие:
— Мсье Ласалль?
— К вашим услугам, — Жюльен оторвал взгляд от виконта.
— Примите мои соболезнования. И когда будете располагать временем, нам с вами нужно заняться срочными делами. — Рошамбо похлопал ладонью по папке, которая находилась у него подмышкой. — Я имею в виду имущественные распоряжения, сделанные почившим, — он обернулся на гроб, — незадолго до смерти. Если не возражаете, мы могли бы встретиться еще до окончания текущей недели.
Жюльен горько улыбнулся и, видя, что нотариус откланивается, сказал:
— Позвольте, я провожу вас до вестибюля. — Жестом предлагая ему идти впереди, он добавил, повернувшись к Жилю: — Прошу извинить, виконт. Речь идет о последней воле моего отца.
На короткий, почти неуловимый миг виконт оказался не в состоянии скрыть бешенства, которое обратил на свою трость, едва не переломив ее пополам. Затем пронзил Жюльена яростным взглядом и сдавленным голосом, в котором прозвучала не меньшая по силе ненависть, прошипел:
— Старик испустил дух с моим именем на устах!
И стукнув тростью об пол, быстрым шагом направился к выходу.
С решимостью, выдававшей его намерения, Жюльен ринулся было за виконтом, но Огюст схватил его за плечи и удержал.
— Не здесь и не сейчас, — шепнул он Жюльену. — Это не лучшее место, да и момент не самый подходящий.
На следующий день после похорон зарядил нескончаемый дождь. Жюльен с утра уединился, достал трубку, и вскоре комната наполнилась дымом, который всегда приносил ему утешение. Он курил, лежа на диване и не замечая бега времени, следил за тем, как дождевые капли сливаются в ручейки и струятся по оконным стеклам, то и дело сотрясаемым мощными порывами ветра.
Виктор умер. Жюльен привез его в Париж из Нового Орлеана, вдохновленного надеждой на встречу с сыном, но не скрасил ему старость и не продлил жизнь. Более того: не мог уберечь от гибели! Тогда, склонившись над Виктором и коснувшись ледяных рук умирающего, он явственно ощутил тонкий запах, принадлежавший человеку, который присвоил себе имя Меневаль. Этот запах, неуловимый для остальных, для Жюльена был столь материален, что в тот роковой момент, когда Виктор попросил его дать невыполнимое обещание, он почти физически ощущал присутствие Жиля.
Ему хотелось верить, что виноват во всем один Жиль. Однако главным виновником он считал себя. Ведь это он уговорил Виктора сменить беззаботную жизнь в Америке на непредсказуемый Париж. Во имя чего или кого? Ради Виктора? Или ради себя?
Получалось, что все дело в нем, Жюльене, в его упрямстве, неостановимом стремлении найти свой путь и восстановить собственное имя. Он мысленно сокрушал сейчас всех и вся. Но особенно он ненавидел себя. И вдруг в голове у него пронеслась мысль… Он рывком вскочил с дивана и велел вызвать экипаж.
Когда Жюльен уже застегивал накидку, в вестибюль вышел Огюст.
— Куда ты? — Он жестом приказал подать накидку и ему.
— Я должен немедленно видеть ее, — Жюльен выглядел как одержимый.
— Я с тобой.
— Нет, я поеду один! — И он исчез под проливным дождем.
На Новой Люксембургской улице Жюльен нашел нужный дом и отпустил извозчика. Поднявшись на крыльцо, позвонил. Дверь отворила растерянная служанка, в которой он узнал женщину, что принесла Саре шаль.