Жерому и Батисту, которые дремали с открытыми глазами, вдруг показалось, будто их опалило небесным огнем. Мгновенно стряхнув с себя остатки сна, свидетели, однако, поняли, что это просто оплавляющийся воск обжигает пальцы, и безропотно смирились с новым испытанием. Братья, со свойственным им присутствием духа, остались по-прежнему недвижны как изваяния.
— Дорогая Сара, хотите ли вы взять в мужья вашего возлюбленного Жюльена? Обещаете ли вы перед Господом Богом быть верной ему, любить и почитать его в здравии и болезнях, в бедности и богатстве? Обещаете не дать увянуть вашей любви и хранить ее изо дня в день, пока смерть не разлучит вас?
— Да, хочу и обещаю, — произнесла Сара и расцвела в улыбке.
Кюре, весьма внимательный к деталям, обратив внимание на страдальческие лица свидетелей, решил, что они расчувствовались, и тотчас ощутил, что и сам готов всплакнуть.
— Дорогой Жюльен, — продолжил он со слезами на глазах, — хотите ли вы взять в жены любимую вами Сару? Обещаете ли вы перед Господом Богом быть верным ей, любить и почитать ее в здравии и болезнях, в бедности и богатстве, в радости и печали — во веки веков и до скончания своей жизни?
— Да, хочу и обещаю, — молвил Жюльен.
Кюре достал из кармана платок, высморкался и тут же свободной рукой благословил молодых, провозгласив:
— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает, — затем решительно спрятал платок и, трепеща от восторга, объявил: — Сын мой, вы можете поцеловать свою жену!
Однако Жюльен, не промолвив более ни слова, подхватил Сару на руки, развернулся на месте и направился с драгоценной ношей к лестнице на второй этаж. И вряд ли он в ту минуту видел что-нибудь или кого-нибудь вокруг.
Отец Барро, не обращая внимания на такой стремительный финал, воскликнул:
— Это мое лучшее венчание! — и, закрыв требник, с благоговением прижал его к груди.
Очень скоро Жюльен и Сара выехали в сторону Вернона — навстречу неотложным делам.
Тем же самым утром в Генте, где в изгнании находился Людовик XVIII, некий итальянский кардинал и бывший французский министр вели неторопливую беседу, прогуливаясь по саду одного известного дворца. Один из собеседников, прихрамывая, опирался на трость.
— Что вы хотите этим сказать? — экс-министр остановился, чтобы дать ноге отдохнуть.
— Все, что способно содействовать восстановлению во Франции порядка, будет доброжелательно воспринято европейскими державами. Церковь, как вам известно, не благоволит к Наполеону. Стало быть, реставрация Бурбонов неотвратима, но… мы, сударь, кое-что не учли в наших расчетах.
— К настоящему моменту судьбы Франции и королевского дома остаются весьма неопределенными. Кроме того, даже офицеры короля придерживаются мнения, что на поле боя Наполеон несокрушим. А посему надо покончить с ним лично — устранить этого человека.
Кардинал, возобновив движение, произнес:
— Однако против него вся Европа. И в Ватикане толкуют, что победа Наполеона невозможна. Его время кончилось. Вы в курсе планов Веллингтона?
— Он намерен выступить со своим войском, усиленным пруссаками, австрийской и баварской армиями, к бельгийской границе. Затем с востока должны подтянуться русские. Хотя, разумеется, какие-то детали могут измениться соответственно обстановке, но основной замысел остается неизменным — обрушиться на Францию с восточного направления.
— Зная корсиканца, я не сомневаюсь, что он ошеломит противников упреждающим ударом, — заметил прелат.
— Если покушение завершится успехом, к тому моменту о Наполеоне сохранится не более, чем недобрая память.
— Н-да, — задумчиво промолвил кардинал. — Вы в подробностях осведомлены о приготовлениях?
— К осуществлению привлечен профессиональный отравитель. Для введения яда будет использовано лезвие, из тех, которыми бреется корсиканец.
— Весьма изобретательно. И когда они предполагали это совершить?
— Первого июня. Но вы сказали «предполагали» — в прошедшем времени?
— Первое июня! Вы имеете в виду, я полагаю, большой военный парад. Остаются считанные дни. Совершенно очевидно — они хотели бы получить максимальную и незамедлительную огласку… — размышлял вслух кардинал.
— В случае успеха заговорщики будут разоблачены и их объявят предателями отечества. Если же покушение не достигнет поставленной цели, у меня есть серьезные основания опасаться, что счеты с ними сведет сам император. Так или иначе — в живых им остаться не суждено. Большая политика — не их удел.