Глава двадцатая
– Куда ты? – с плохо скрытой неприязнью спросил Руднев у Ирины.
Она одевалась перед зеркалом.
– Этот подходит? – обернулась Ирина к мужу, прикладывая к блузке легкий шарфик василькового цвета.
– А с кем Антон останется?
Она вздохнула, положила шарфик на подставку зеркала.
– Не знаю… с тобой. Ты же не хочешь нанимать няньку?
– Я боюсь нанимать няньку, – делая акцент на слове «боюсь», поправил ее Гордей Иванович. – Ты же видишь, что происходит. При наших обстоятельствах пускать чужого человека в дом просто опасно!
– После смерти Екатерины Максимовны все прекратилось. Ой, прости! – спохватилась Ирина, увидев в зеркале отражение его лица. – Ну… пора смириться с неизбежным.
– Смириться?
– Моя мама умерла, когда я еще под стол пешком ходила. Жалко, горько, но что же делать, Гордей? Нельзя хоронить себя вместе с покойником!
– Ты мою маму так и при жизни называла – Екатерина Максимовна, – удрученно заметил Руднев. – Она не стала тебе родной.
– Я вообще забыла, как произносится слово «мама»… в этом нет злого умысла. Наши отношения со свекровью были достаточно теплыми. Не цепляйся к мелочам, ради бога!
В квартире работал кондиционер, и воздух был слишком холодным, тогда как за окнами сияло солнышко. В этом Рудневы расходились: Ирине нравилась прохлада, а Гордею Ивановичу – жара. Он чувствовал себя комфортно при температуре выше двадцати пяти градусов.
В спальню родителей, шлепая босыми ножками по паркету, вбежал Антон. Он залез на кровать, раскашлялся. У Гордея Ивановича екнуло сердце.
– Он что, простыл?
– Да нет вроде, – легкомысленно ответила Ирина. – Не поднимай панику!
– У меня горлышко першит, – смешно коверкая слова, заявил ребенок. – Кха-кха!
Он заметил, какой эффект произвел на отца его кашель, и пустился развивать интересную игру.
– Он кашляет! – с испугом воскликнул Руднев. – Надо вызвать врача! Звони немедленно. Или нет… я лучше сам отвезу его в больницу. Одень ребенка, Ира.
Она с недоумением уставилась на супруга.
– По-моему, это слишком, Гордей! Дети частенько кашляют… У Антоши немного болит горло от мороженого, которого он переел вчера на прогулке. Не стоит тащить его в больницу из-за ерунды.
– Здоровье единственного сына ты называешь ерундой? – взорвался Руднев. – Вспомни, где моя мать, которая тоже просто кашляла! Или ты намеренно закрываешь на это глаза, или… знаешь больше, чем стараешься показать. Сколько раз я просил тебя не включать этот чертов кондиционер! У нас в квартире, как в погребе! Мама постоянно мерзла, жаловалась, что у нее ноги леденеют. Но ты и слышать не хотела о коврах! Малыш тоже бегает босиком… У тебя замерзли ножки, сынуля?
– Замерзли! – охотно подтвердил Антон, забавляясь игрой. Он не понимал, что разговор родителей превращается в ссору.
– От ковров полно пыли, – возразила Ирина. – А ребенок пусть закаляется. Ему это только на пользу пойдет.
– Одевайся, Антон! – потребовал Гордей Иванович. – Поедем к врачу.
– Не хочу в больницу… – захныкал мальчик.
Ирина замечала, что муж последнее время не в себе, но не понимала, насколько далеко зашли его раздражение и страх.
– Оставь ребенка в покое, – решительно сказала она. – Ладно, я никуда не пойду, посижу сегодня с ним. Отправляйся в свой офис, Гордей, и выпей чего-нибудь. У тебя нервы расшатались.
Он едва сдержал готовое сорваться с языка ругательство, вздохнул глубоко. Что это с ним? Руднев хотел остановиться – и не мог.
– Как умерла твоя мать? – повернулся он к Ирине.
– Я уже говорила: разбилась на машине. Ты не веришь? Но это же глупо! И вообще, при чем тут моя мама? Ее давно нет в живых… Какая разница, отчего и как она умерла?
– Замолчи, – Руднев прижал пальцы к вискам. – Не лги мне. Я никогда тебя не спрашивал о… твоем прошлом. Может быть, настало время откровения?
Маленький Антон притих и только переводил глаза с одного родителя на другого.
– Что за намеки? – вспылила Ирина. – Я никогда не скрывала, кто я… ты все прекрасно знал.
– Видимо, не все.
– Ах, вот как! – она вскочила и вышла из комнаты.
Руднев постоял секунду, как в ступоре, и поспешил за ней. Жена стояла в кухне, у окна, по ее лицу текли слезы.
– Мне, наверное, стоит уйти от тебя, – сказала она безжизненным, потухшим голосом. – Я с самого начала понимала, чем все закончится. Сказок в жизни не бывает, на то они и сказки.
Руднев испугался, но не подал виду. Он решил непоколебимой твердостью, даже жестокостью образумить Ирину. Как глава семьи, он не может допустить, чтобы… чтобы…
– Пожалуйста! Отправляйся на все четыре стороны! – ужасаясь своим словам, выпалил Гордей Иванович. – Но Антона я тебе не отдам. Мальчик не должен расти на подмостках!
Он рассчитывал на материнские чувства супруги: она не бросит ребенка. Ирина вздрогнула, как от удара, побледнела.
Еще не закончив фразу, он уже горько сожалел о сказанном. Что это он набросился на жену? Страх потерять ее и сына делает его безумным.
– Это ты лгал! – со странным спокойствием возразила она. – Все, все… лгал! И о любви, и о нашем будущем счастье! Я в самом деле глупая, что поверила.
Руднев опомнился. Его тактика возымела не совсем тот эффект, на который он надеялся. Часто применяя в бизнесе этот прием – демонстрируя незаинтересованность в партнере, он добивался согласия на свои условия. Но любовь – не бизнес. Он все перепутал!
– Ирина, – забормотал Гордей Иванович, ощущая непоправимость момента. – Прости! Извини меня. Я… говорю гнусности. Будь же снисходительна. Пойми, что я беспокоюсь о тебе и Антоне. Я боюсь за всех нас… Что-то холодное, скользкое, смертельно опасное вползло в наш дом. Откуда? Мама стала первой жертвой. Последней ли?
– Глядя на тебя, уже ясно, что нет.
Ирина отвернулась и стала смотреть в окно – во дворе, так же, как и вчера, и три дня назад, зеленели деревья; дворничиха подметала асфальтовые дорожки; два соседских далматинца нюхали чахлые цветы на клумбе, а домработница, которая их выгуливала, тщетно пыталась оттащить собак. Эта незатейливая картина вдруг потеряла свои краски, стала безжизненной, даже какой-то механической. Ирина удивилась, как раньше обычные вещи могли радовать ее.
– Почему ты молчишь? – донесся до нее голос Руднева.
– Жаль… – вздохнула Ирина.
– О чем ты?
– Жаль, что нет любви. Загладин был прав: существуют только секс, расчет и деньги! Раз так, мне плевать на нашу великую семью! Я думала, у меня есть не столько муж и любовник, сколько друг… и, как всегда, ошиблась.
– Кто такой Загладин?
– Мой бывший сутенер! – слезы Ирины высохли от злости, на щеках загорелись красные пятна. – Он тоже лгал. Сделал меня воровкой, чтобы удержать! Но ты поступил гораздо изобретательнее – сделал меня матерью, чтобы шантажировать ребенком. Какие же вы скоты…
Она без сил опустилась на стул. Руднев лихорадочно искал способ исправить положение. Говорить сейчас Ирине о любви было бы опрометчиво. Он ощутил, как почва уходит у него из-под ног. Отсутствие конфликтов между ним и женой сделало его беспомощным в этой ситуации: у него не было опыта примирения. Дров он наломать успел, а что дальше?
Гордей Иванович и мысли не допускал об уходе Ирины. Он никогда ее не обманывал и любил с такой силой, которую не умел объяснить словами. Да и есть ли такие слова?
– Думаешь, мне нужны твои деньги? – подняла на него свои огромные, блестящие глаза Ирина. – Вы возомнили себя хозяевами жизни: деловые, преуспевающие мужчины. Решили диктовать правила? Я слишком хорошо знаю, что заказывает музыку тот, кто платит. Но нельзя купить вдохновение музыканта! Нельзя купить влечение души, Гордей. Ни за рубли, ни за доллары или фунты стерлингов. Даже за золото и бриллианты. Свет звезд не продается!
Руднев онемел. Он ни разу не видел ее такой – горящей от ярости, неистово, потрясающе красивой. Она вся сияла внутренним светом, которого Гордей Иванович никогда не чувствовал в себе. Может, потому он и потянулся к ней? Чтобы раздуть угасающее пламя?
– Мы все можем умереть… – произнес он одними губами, почти беззвучно.