— Да. Думаю, мне всегда будет ее не хватать. Но после смерти я узнал ее лучше, чем когда-либо при жизни.
— Это неправда…
— Я не в упрек, — быстро говорит он. — Но в письмах, которые мы все эти годы писали друг другу, мы оба лгали. Каждый показывал лишь ту часть себя, которую хотел, чтобы другой видел. Она использовала свою подготовку, а я… я хотел, чтобы она видела Леопольда, которым мечтал стать — умным, храбрым, достойным быть королем.
— Ты такой и есть, Лео, — говорит Виоли, сдерживая порыв взять его за руку. Они друзья, и раньше они поддерживали друг друга, но сейчас, под тяжестью тени Софронии, это кажется неправильным.
— Надеюсь, я стал тем, кем хотел, — отвечает он. — Софи тоже становилась собой. Надеюсь, в конце она чувствовала, что достигла этого. Я любил ее, но теперь мне кажется, что это была любовь наполовину — больше построенная на надеждах, чем на чем-то настоящем, потому что мы сами были еще не до конца сформированы. Понимаешь?
Виоли сглатывает, вспоминая Леопольда из Темарина, того, что путешествовал с ней во Фрив — разбитого не только сердцем, но и душой, потерявшего все, во что верил. Он изменился. И Софи, если бы выжила, наверное, тоже была бы другой.
— Понимаю, — медленно говорит она. — Но это не делает то, что было между вами, менее настоящим.
— Нет, — соглашается он. — Я верю, что человек, которым я становлюсь, полюбил бы женщину, которой стала бы она. И часть меня всегда будет злиться, что это будущее у нас отняли.
Виоли снова не находится слов. Она хочет защитить Софронию, но от чего? Леопольд прав, и если бы Софи была здесь, она бы с ним согласилась.
— Мы заставим императрицу заплатить за это, — наконец говорит она, хватаясь за гнев — знакомый и надежный якорь в море сложных чувств.
Леопольд смеется, но звук выходит жестким.
— Хотел бы я думать так же, — качает он головой. — Как будто есть цена, которую можно потребовать с Маргаро, чтобы залечить эту рану, чтобы восстановить справедливость. Но ее нет. Я против нее не ради мести, Виоли. Я здесь, чтобы остановить ее, пока она не навредила еще кому-то.
Виоли долго смотрит на него. Она думала, что им движет гнев, как и ею. Не потому, что это восстановит баланс, а потому что гнев всегда был ее топливом. Только сейчас она понимает, что не для всех это так. Она завидует ему, но в то же время не знает, кто она без своей злости — на императрицу, на мир, на себя. Не знает, как выжить без нее.
Между ними повисает молчание, и когда Паскаль зовет их, крича, что пора ехать, Виоли чувствует облегчение.
—
Вечером они выходят к развилке дорог, где стоит грубо сколоченный указатель. Правый путь ведет на запад, в Темарин, левый — на восток, в Хапантуаль, а прямая дорога уходит в Немарийские леса, и затем в Селларию. К Беатрис.
Виоли не колеблясь направляет лошадь вперед, но Леопольд резко дергает поводья влево. Паскаль и Эмброуз останавливаются, оглядываясь между ними.
— Мы едем в Селларию, — бросает Виоли через плечо, стараясь сохранить терпение в голосе, хотя чувствует его катастрофический недостаток. Она готова поспорить, что все трое получили куда лучшее образование, чем она, — неужели они не могут прочитать простой указатель?
— Через Хапантуаль мы привлечем меньше внимания, — возражает Леопольд.
Виоли резко натягивает поводья, останавливая кобылу. Поворачивается, бросает взгляд на Леопольда, затем на остальных. Фыркает.
— Напротив, это будет крайне подозрительно, — парирует она.
— Именно поэтому Маргаро сочтет, что ты слишком умна, чтобы выбрать этот путь, — парирует Леопольд.
— Нет смысла терять время в Хапантуале! Беатрис…
— Выдержит лишний день задержки, — твердо перебивает он.
— Мы не знаем…
— Виоли, — неожиданно вмешивается Эмброуз, и в его голосе звучит непривычная мягкость. — Как давно ты видела свою мать?
Полтора года, — мгновенно отвечает она про себя, но вслух не произносит. Вместо этого глушит внезапный всплеск надежды при мысли о встрече и холодно поднимает подбородок.
— Ты же говорил, что Беатрис ее вылечила. Увижусь с ней, когда разберемся с императрицей.
Но даже произнося это, она знает: все понимают. Что с императрицей, возможно, никогда не разберешься. Что даже исцеленная мать не в безопасности, особенно теперь, когда Маргаро знает о предательстве Виоли. Но она верит, что мать сможет постоять за себя, да и другие женщины «Багрового лепестка» ей помогут.
Что Виоли не говорит вслух — даже думать боится — так это то, что, как ни тоскует по матери, не хочет, чтобы та увидела ее такой. Знает ли мать, что она творила все эти месяцы? Сколько людей предала, сколько жизней разрушила? Она развязала войну, из-за которой погибли не только Софрония, но сотни других. И все — ради спасения матери. Но Виоли знает: это не оправдание. И не хочет, чтобы мать смотрела на нее и видела чудовище. Пусть уж лучше помнит ее прежней — даже если им больше не суждено встретиться.