— Согласно эмпирею моей матери, её желание покорить Селларию сбудется, только если меня убьют на Селларианской земле Селларианскими руками, — говорит Беатрис. — И Жизелла почти подтвердила, что её руки наняла моя мать. Ты же не настолько наивен, чтобы сомневаться, что она на это способна?
Николо замолкает.
— Нет, — наконец признаёт он. — Но допустим, ты права — изгнание не поможет. Жизелле не нужна близость, чтобы убить тебя.
Беатрис знает, что он прав. Жизелла косвенно участвовала в отравлении короля Чезаре и Найджелуса, даже если не наливала яд сама.
— Что ты предлагаешь?
— Держать её близко, — говорит Николо. — Следить за ней, быть готовой к любому удару. Я знаю сестру — она не станет атаковать в лоб.
— Нет, — соглашается Беатрис. — Она предпочитает удары в спину — пока что метафорические, насколько я знаю. Хотя не удивлюсь, если дело дойдёт и до буквальных.
На его лице мелькает улыбка.
— Тем не менее, лучший выход — не подставлять ей спину. По крайней мере, пока мы не завоюем Бессемию и у неё не будет шанса… пересмотреть свои решения.
Беатрис хочется надавить сильнее, но на этот раз она сдерживается. В целом он прав, хотя она знает: безопаснее всего убить Жизеллу первой. Но говорить это Николо было бы глупо. Это перешло бы все границы.
Пока что ей придётся следить за спиной — и держать Жизеллу так близко, как только осмелится.
— Что ж, тогда, — поднимает она бокал, — договорились.
Никколо тоже поднимает бокал:
— За нас. И за будущее Селларианской империи.
Звон бокалов разносится по комнате, и Беатрис слышит в нём лязг цепей, что когда-то сковывали её запястья.
Виоли
Виоли, Леопольд, Паскаль и Эмброуз прибывают в Хппантуаль чуть позже полудня, проезжая сквозь сверкающие золотые ворота, охраняющие город с запада. Прошло два года с тех пор, как Виоли была здесь, и, проезжая через них, она осознаёт: та девушка, что уехала, и та, что возвращается — уже не одно и то же лицо. Она знает, что стала жёстче — слишком многое повидала, чтобы остаться прежней. Но также понимает: несмотря на ужасы, пережитые в Темарине и Фриве, несмотря на отнятые жизни и отчаянные решения, она стала и добрее.
Пока они молча пробираются по оживлённым улицам, мысли Виоли вновь возвращаются к тому, что подумает о ней мать. С тех пор как вчера они решили ехать в Хапантуаль, она почти ни о чём другом не могла думать. В самых глубинах сердца Виоли уже смирилась с тем, что больше не увидит мать. Она не совсем с этим смирилась, но приняла. Однако теперь, когда встреча неизбежна, её охватывает нервная дрожь.
Мать наверняка что-то знает о том, чем Виоли занималась все эти годы. Будет ли она разочарована? Ужаснётся? Поймёт ли, что всё, что делала Виоли — по крайней мере, вначале — она делала ради неё? Станет ли от этого легче… или хуже?
Виоли ужасно боится узнать. И отчаянно хочет узнать.
Улицы Хапантуаля всё ещё знакомы Виоли, как звук её имени, и она ведёт новых друзей по ним, пока они не достигают «Багрового лепестка» — побеленного особняка с алыми шторами на окнах и лакированной чёрной дверью, украшенной розовидной ручкой. Деревянная вывеска на втором этаже скромна, но в памяти Виоли она никогда не была настолько незаметной, чтобы соседи не знали, что происходит за этими стенами.
Виоли останавливает коня перед борделем, и через мгновение Паскаль равняется с ней.
— Я могу зайти первым, если хочешь, — предлагает он.
В его голосе слышится сочувствие, отдалённо напоминающее жалость, и Виоли качает головой, спрыгивая из седла. Её сапоги впервые за годы касаются бессемианской мостовой. Паскаль делает то же самое, и она молча протягивает ему поводья, поднимаясь по ступеням к знакомой лакированной двери. Как ни велик соблазн войти как обычно, она стучит три раза медной розой-молоточком.
Проходит мгновение — сердце Виоли бешено колотится — прежде чем дверь открывается, и перед ней предстаёт хрупкая женщина лет семидесяти с поседевшими рыжими волосами. Её бледная кожа покрыта морщинами, но чиста и сияет, а розовые губы готовы улыбнуться. Она прекрасна не несмотря на возраст, а благодаря ему. Когда её голубые глаза встречаются с Виоли, они расширяются от узнавания.
— Элодия, — Виоли пытается улыбнуться, но улыбка гаснет, убитая нервами. Они не связаны кровью, но Элодия знала её всю жизнь. Ближе на роль бабушки у Виоли никого не было.
— О, Виоли, — Элодия обнимает её, осыпая лицо поцелуями. — Добро пожаловать домой.