— Замечательно, — кисло улыбнулась я, представляя сию семейную пастораль. –
— Вашего сына, Этель, мы будем воспитывать в смирении и благочестии, чтобы в его чистое, непорочное сердце не проникли все эти французские веяния. Никакого мушкетерства — только Библия и строгое воспитание. Скорее всего, мы лет в семь-восемь отправим его в частную закрытую школу при монастыре. Там из него вырастят настоящего слугу Господа Нашего. Вы согласны, Этель?
Я рассеянно кивнула, но мыслями была далеко. Ничего не имею против благочестия и смирения, но в устах сэра Персиваля перспективы моего сына вырисовывались какими-то мрачными, лишёнными живого дыхания жизни. Я попыталась представить, что сказал бы на этот счёт Эжен. Нет, ему бы это не понравилось. Сын виконта де Ирсона не должен расти в монастырском цветнике, не зная жизни.
Впрочем, я была благодарна сэру Персивалю, что он так безыскусно раскрыл свои намерения. Они ещё больше укрепили меня в мысли, что наши пути разойдутся, как только мы ступим на английскую почву.
Глава 31. Эжен. «Коронация». Часть первая. (автор Silver Wolf)
Я лежал навзничь на своей капитанской кровати и разглядывал потолок. За последний месяц я успел основательно его изучить до мельчайших подробностей. Я знал, в каком месте какая доска дала трещину, а из какой выпал сучок.
Рядом лежала Мадлен, так же, как и я, распластавшись по низкому, широкому ложу. Стоял знойный тропический полдень, и мы спасались от одуряющей жары в каюте, устраивая себе импровизированную сиесту. Сексуальный голод был утолен, и я старался ни ногой, ни рукой не касаться горячего женского тела. Я подумал о прохладных волнах, что сейчас лижут борт корабля, и решил, что подремлю ещё немного — и мы с женой искупаемся.
Да, именно так, «с женой», ибо месяц назад нас обвенчал какой-то полупьяный капеллан на Тортуге. На мне тогда сияла белизной моя лучшая шёлковая рубашка, а в ушах болтались кольца серёг, щедро усыпанных бриллиантами (накануне свадьбы мне наш великан-боцман проколол уши, и я всю недолгую церемонию чувствовал, как у меня ныли эти небольшие ранки. Боль усиливалась от каждого покачивания серёг. Но сейчас всё уже зажило, конечно) На смущённой невесте в день нашей свадьбы было голубое роскошное, наскоро купленное платье. Наряд был основательно измят. У бывшей капитанши пиратов не было горничной, и погладить подвенечный наряд было некому. «Бедная девочка… Живет среди мужиков и ходит в мятом платье…» — вяло шевельнулась в голове жалостливая мысль.
Любил ли я свою жену? Нет, конечно. Она была мне приятна. Этого вполне достаточно для брака. Какая-то тупая, ноющая боль шевельнулась в груди, и жаркая капитанская каюта начала заволакиваться пыльной, серой тоской.
«Мы сказочно богаты. Наши трюмы полны золота», — уговаривал я сам себя.
И это было правдой. Я мог бы весь день швырять, развлечения ради, монеты в синюю морскую бездну, но беднее бы не стал. Как я этого добился? Да очень просто.
Поначалу мне очень помогали те сведения, что я запомнил из писем, пока скучал в тюремной камере. Первые два раза нам повезло, и мы взяли хорошую добычу (а команде я приказал брать лишь золото и драгоценности, чтоб не возиться с перепродажей других товаров и не привлекать к себе лишнее внимание).
Что я сделал с этими ценностями? Раздал команде и набил драгоценными безделушками свой сундук? Нет. Мы не взяли себе ни монеты, я всё отдал тем незаметным сереньким людишкам, что сидели в Порт — Ройале в торговых конторах. Разного рода писцам, мелким приказчикам и прочим конторским крысам в заляпанной чернилами одежде. Я дал им денег и обещал делиться с ними щедро, если эти незаметные, скрюченные над бумагами люди станут мне сообщать, когда и куда идут корабли, гружённые золотом.
Конечно, моя команда возроптала, когда я два раза подряд оставил их без добычи. Возроптала настолько, что в толпе слышались даже призывы меня убить. Особенно старался матрос Умберто, за что вскрыл ему глотку и бросил ещё тёплое тело на корм акулам. Остальные спорить не стали. А когда, благодаря сведениям подкупленных «конторских крыс», золото и камни потекли к нам рекой, я вовсе сделался для команды нечто вроде «отца родного». И на моей свадьбе они даже прослезились от умиления. Притворного, конечно. Но мне было уже всё равно. Своего я добился. И, как это часто случается с «добившимися своего», передо мной встал вопрос: «Что дальше?».