Он старался как можно меньше времени находиться в кубрике, благо ему разрешили прогуливаться по палубе и дышать свежим воздухом. Он с видом оскорблённой добродетели расхаживал взад-вперёд мимо окна кают-компании, где поселили пленниц — Этель и Мэри Энн — и отчаянно завидовал им. Общаться с ними ему не позволяли.
Чтобы чем-то занять голову, лорд принялся подсчитывать убытки, которые он понёс от пиратского нападения. Благочестивый лорд был наделён не только «поэтическим даром», как он считал, но и немалой торговой предприимчивостью, которую, казалось бы, трудно ожидать от кичливого английского аристократа, к тому же не лишённого чудачеств. Восторженный графоман удачно совмещал своё меланхолическое путешествие с работорговлей. На ней-то он и разбогател, причем, сказочно. Он кипел от негодования, понимая, что все усилия последних месяцев по перепродаже чёрных невольников, превращённые в мешки серебра и золота, пошли прахом. «И всё из-за этого проклятого Аида! Откуда он только свалился на мою голову!!!» — негодовал он про себя, стоя у борта напротив одной из кают. — «У меня были твёрдые договорённости с портовой администрацией, что никто и нигде даже словом не обмолвится о маршруте, которым пойдёт «Коронация». За их молчание я заплатил немалую сумму золотом — и что же?! Какой-то нечестивец с лёгкостью забирает судно и деньги, словно сидел в засаде, зная и место, и время появления нашего корабля! Этот Аид — просто сущий дьявол!!!»
Неожиданно из приоткрытой двери каюты послышались голоса. Сэр Персиваль узнал их: это была синеглазая пиратка и Аид. Супруги спорили.
Будучи чрезвычайно любопытным от природы, решил затаиться и подсмотреть, что происходит в пиратском семействе ненавистного ему Морского дьявола.
— Эжен, ты что, действительно собираешься везти этих женщин со старым придурком до самой Франции? — голос женщины звенел от гнева.
Лорд Годсуон хотел было возмутиться, что он вовсе не стар и не придурок, но вовремя прикусил язык, вспомнив о своём жалком положении пленника.
— А почему бы тебе, дорогой, не отвезти их в какой-нибудь порт, коих тут на Карибах, немало, не дать денег и не отпустить с миром? — продолжала возмущаться женщина, закалывая шпильками свои густые волосы. — Они прекрасно добрались бы домой сами. Какая нужда тебе самому везти их во Францию?!
Аид смотрел на жену исподлобья. Было заметно, что этот разговор не доставляет ему удовольствия.
— Мадлен, несмотря ни на что, я всё еще помню, что я дворянин, и моё достоинство не позволит мне поступить настолько неблагородно.
— Бог ты мой! — нервно рассмеялась женщина. — Человек, который спокойно перерезал глотку Умберто, и отправил на тот свет ещё кучу народа, вдруг заговорил о благородстве! А, может, всё дело в том, что эта женщина, Этель, имеет слишком сильное влияние на тебя? Может быть, ты уже и ребёнка передумал у неё забрать? Быстро же она заставила тебя отступиться от своего решения! Да она из тебя просто верёвки вьёт! Как и из того богатенького дурачка, которого окрутила ради своей выгоды! Стерва!
Аид вспыхнул, с потемневшим лицом подошёл к жене и сжал её предплечья.
— Следи за языком, женщина… — в его негромком голосе послышалось нечто, от чего подслушивающий старик поёжился.
Аид продолжил говорить, глядя прямо в глаза притихшей, как нашкодившая кошка, Мадлен. Она даже не пыталась освободиться от его стального захвата. Понимала: будет хуже.
— Пока я капитан корабля, только я буду решать, кто и куда поплывёт! Ясно?!
И он, с грохотом хлопнув дверью, вышел из каюты.
Лорд едва успел отбежать на безопасное расстояние. То, что он услышал, только подлило масла в огонь его ненависти к Аиду. Тот стал для него особенно невыносим, когда сэр Персиваль, пробираясь ранним утром на нос галеона по нужде, случайно увидел, как Этель целовала этого опасного пирата.
Картина идеальной семейной жизни с ней, которую он успел сложить в своей голове, разлетелась на мелкие кусочки. Он, человек придирчивый, мелочный и болезненно самолюбивый, в своё время доводивший этими качествами свою «незабвенную Элизабет» до белого каления, был чрезвычайно уязвлён тем, что этот поцелуй развеял его сладкие иллюзии.
Лорд Годсуон затаил обиду и злобу на свою «новую Эвридику». Сначала он хотел каким-то образом рассказать об этом поцелуе Мадлен, чтобы она наказала Этель. Но испугался: не хотелось ощутить себя в роли гонца, принёсшего дурные вести. «Кто знает, что выкинула бы эта дикая пиратка, может, велела бы швырнуть меня акулам!» — с содроганием подумал лорд.