Я знала гораздо больше того, что предлагали девочкам для изучения сестры из конгрегации, часто задавала по наивности вопросы, которые окрестили «каверзными». Когда я спросила «Зачем Господь создавал людей два раза, они в первый раз не получились что ли?», меня посадили на хлеб и воду на три дня в отдельную келью с дощатой лежанкой и узкой прорезью для света.
Так я продержалась целых пять лет. Родителям навещать девочек в монастырской школе запрещалось, но деньги — самые лучшие ключи от всех дверей. Чаще меня навещала моя добрая мать, а когда изредка я видела отца, то всякий раз просилась домой. Но отец был непреклонен, потому что считал, что монастырское обучение- это хороший капитал к приданому для девушки, чтобы она могла сделать выгодную партию.
Мне исполнилось уже двенадцать. Однажды теплым весенним днем, когда птицы весело чирикали, поклевывая хлебные крошки у моего распахнутого окна, меня вызвала к себе аббатисса Клотильда. К тому времени обо мне уже сложилось мнение как о своенравном и перечливом ребенке, от отчисления из школы которого удерживают только хорошие деньги, которые отец платил за мое содержание и обучение, и его вливания в монастырскую казну. Я шла через галерею монастыря, залитую солнечным светом и молилась.
Аббатиса выглядела не строгой, скорее, печальной. Я облегченно вздохнула. Но тут она посмотрев мне прямо в глаза, участливо произнесла:
— Этель, дитя мое. За тобой приехал отец. Твоя мама умерла.
Глава 2. Эжен Рене Арман де Ирсон. Детство
Детство я провел в провинции Лангедок-Руссильон, недалеко от Тулузы. Не склонные к любознательности умы тотчас бы решили, что мне повезло родиться в благословенном Богом южном краю, где пышнотелые селянки круглый год собирают виноград, утирая шейными платками бусины катящегося со лба пота. И по-своему будут правы. Но в равнине предгорья, где мы жили, всегда было ветрено и часто прохладно. До сих пор помню наш старый дом, продуваемый зимой холодными ветрами и давно не знавший ремонта. А, может, его и не было от самой его постройки. Порой дуло так, что ставни ходили ходуном. Поэтому их зимой никогда не открывали и крайне редко проветривали дом.
Отец мой, Николя де Ирсон, происходил от рано обедневшей ветви дворянского рода из Нормандии, где, как известно, еще в древности осели выходцы из Скандинавии. Он и выглядел как истинный северянин: крупный, с пышными волосами цвета спелой пшеницы и серыми глазами. Он выделялся на фоне местных смугловатых жителей, как подсолнух, непонятно как выросший среди дикого поля.
Я унаследовал его внешность, поэтому моя мать всегда замечала мою золотистую голову среди местной темноволосой ребятни, к моему вящему неудовольствию, и зазывала меня домой в самый разгар детских игр.
В отличие от отца мать моя, Инесс, урожденная Фабрю, была южанкой, и, говорят, не без примеси родовитой каталонской крови. Впрочем, о ней было достоверно известно лишь то, что ее мать, моя бабушка, очевидно, горячая штучка, сбежала из дома с каким-то немецким священником и рано умерла от горячки, успев отдать маленькую дочь на воспитание своим родителям.
Мать была истой католичкой и рано приобщила меня к вере. Вечерами, кутаясь в теплую шаль, она сажала меня рядом с собой и читала вслух Библию, время от времени строго поглядывая на отца, похрапывающего в кресле после изрядной порции горячительного.
Выпить отец любил. А напившись любил говорить о своих славных предках, среди которых поминал и заживо сожженную придворную даму и чернокнижницу Беатрис де Ирсон, родством с которой чрезвычайно гордился. На что уязвленная мать, которая старалась не вспоминать лишний раз о своем происхождении, попрекала его тем, что он, такой родовитый баронет, уехал из Нормандии в Лангедок «без штанов», ибо имение досталось его старшему брату, и Николя сумел хоть как-то приподняться в жизни лишь благодаря ее родне.
И это было недалеко от истины. От маминого дедушки он принял фамильное дело — разведение лошадей и мулов. Нельзя сказать, чтобы это было очень прибыльное занятие, скорее, оно позволяло лишь набирать долги и едва сводить концы с концами. Сколько я себя помню, в нашем доме лошади всегда были главной заботой, и все, что отец выручал на их продаже, шло опять же на лошадей. Можно сказать, что они жили гораздо лучше, чем мы сами.
Но я всегда очень любил этих красивых животных, любовался их первобытной, совершенной статью. Утром, как только просыпался, я бежал на конюшню, чтобы скормить кусочек хлеба одному из своих любимчиков, вороному жеребцу Буяну. Я часто вспоминаю эти минуты: туман, тянущийся с гор, сырой пронизывающий ветер оттуда же, колючие губы Буяна, хватающие хлеб с моей руки, его шершавый влажный язык и вездесущий запах конского навоза… Тогда мне казалось, что не губы коня касались моей ладони, а птица счастья садилась на нее.