Муж, к моему удивлению, не проявлял особого восторга по поводу появления ребенка. Возможно, потому что у него уже рождались дети, и это для него не ново. Но больше всего меня тревожило то, что граф мог прохладно относиться к малышу, зная, что он — не его кровь. Он даже позволил мне самой выбрать ему имя.
Не скрою, мне очень хотелось назвать сыночка Эженом, чтобы у меня был повод каждый день по многу раз произносить вслух имя любимого мужчины и наслаждаться его звучанием. Но понимая, что муж этого не допустит, и наверняка не знает второго имени Эжена, предложила назвать сына Рене.
— Рене Франсуа Анри де Сен-Дени, — произнес граф, как будто пробуя это сочетание звуков на вкус. — Звучит достойно. Я согласен, дорогая.
А меня передернуло от фамилии де Сен-Дени. Хотелось кричать от такой несправедливости: ведь он де Ирсон! Но, увы… Закон не на моей стороне.
Время шло, мой малыш рос. Муж не слишком интересовался жизнью малыша и даже заявил, что пока он маленький, заниматься им будет мать. А вот годам к пяти за воспитание наследника граф возьмется сам. Меня расстраивали эти его планы, потому что я всем сердцем чувствовала его чужеродность по отношению к моему сыну. Но послушно соглашалась с этими условиями, радуясь, что хотя бы лет пять смогу воспитывать своего сыночка сама.
Когда Рене исполнился год, я получила тревожное письмо от Жюстин. Она сообщила, что мой отец тяжело болен и, по этой причине, серьезно запустил дела. Вероятно, винокурню в Провансе или дом в Париже придется продать за долги. Представить моего еще нестарого отца больным я никак не могла, да и не хотела. Но от правды жизни не укрыться, какие-то вещи остается смиренно принять.
Жюстин писала, что здоровье отца так плохо, что если не приведи Господь, случится самое страшное, ей с моими братьями придется уехать в деревню.
Глотая слезы, я с тяжелым сердцем написала отцу, что желаю ему скорейшего выздоровления, но прошу подумать о Жюстин и сыновьях. Им троим надлежит стать законными наследниками его имущества наряду, а, значит, отец должен обвенчаться с Жюстин, чтобы она была признана его законной женой.
Из следующего письма от Жюстин, я узнала, что мой отец обвенчался с ней. А через три месяца он умер.
Я слезно молила графа разрешить мне съездить в Париж на погребение своего родителя, но он был непреклонен и велел мне оставаться дома. Если до этого случая мое отношение к мужу колебалось от досады до раздражения, то теперь оно превратилось в ненависть.
Как я ни усмиряла себя, как ни боролась с этими мыслями, как ни уговаривала себя, что граф дает мне кров и пищу, мое отторжение его только росло.
Маленький Рене стал для меня светом в окошке. Я любовалась его первыми шагами, умилялась первым словам. Причем, первым его словом оказалось почему-то «папа», хотя графа он практически не видел. Тот не возился с ним, не тискал его и не угукал, да и вообще редко заходил в детскую. Поэтому трудно сказать, почему слово «папа» вылетело из его уст раньше «мамы». Неужели тоскует по настоящему отцу? Ну, нет, я отбрасывала эту мысль: он еще слишком мал. А сама, гладя его по светлым кудряшкам и заглядывая в серые глазки, поражалась и восхищалась той природной силой, которая породила столь сильное сходство между отцом и сыном! И, конечно, тосковала по Эжену, не рассчитывая увидеть его хоть когда-нибудь…
Глава 48. Рвутся нити (от автора)
Эжен сидел дома у камина, словно потеряв интерес к жизни вообще. Но на самом деле он вспоминал тех, кем дорожил. Нет, он не сердился на Арлетт ни за то, что она совершила заговор против него, ни за ее внезапное признание. Он просто не мог сердиться на нее. В его сознании она несмотря на то, что стала взрослой женщиной, все еще оставалась той трехлетней малышкой, которую он носил на закорках и которой обещал, что всегда будет рядом с ней. Обещал, но слово не сдержал. Не по своей воле, но тем не менее Эжен ощущал смутную вину за случившееся. Ведь Арлетт — его семья, его кровь, и он отвечает за ее благополучие. А он принес ей только страдания…
На Этель он перестал злиться. Не сразу, слишком большой костер обиды горел в его сердце. Сейчас от него остались одни головешки и все еще тлели. Она была ни в чем не виновата, но кто сильно любит, то сильно ненавидит и отойти от ставшей привычной эмоции не так просто. Но Эжен понимал, что придет пора — и от этих головешек только пепел разлетится, уносимый ветром времени.
Он смотрел на огонь и думал о двух дорогих его сердцу женщинах. Ни одна не осталась рядом с ним. Сестра стала монахиней, и он ее, скорее всего, никогда не увидит. «Может быть, моя милая сестренка молится за своего непутевого братца?» — с горечью подумал Эжен. — И дай Бог твоему сердцу, Арлетт, обрести покой теперь уже под защитой Иисуса. Он наверняка справится с этим лучше меня».