Я проводила время за чтением романов и проживала жизнь героев, как будто свою. Любовные сцены чрезвычайно волновали меня и будили богатое воображение. В своих грезах я представляла себя на месте романтической героини, а в роли ее возлюбленного выступал некий обобщенный размытый образ, в котором иногда проступали черты светловолосого молодого незнакомца, который вперился в меня горящим животным взглядом через стекла витрины магазина, когда я примеряла шляпку. Что-то в нем показалось мне очень притягательным, но со временем этот образ почти выветрился из памяти.
Так я и встречала каждую новую весну в томлении духа и молодой неопытной плоти. Капель, падавшая с крыши под первыми жаркими лучами, не радовала и напоминала, скорее, звук гвоздей, вбиваемых в гроб, в котором прочно обосновалась моя надежда на женское счастье.
Глава 7. Эжен Рене Арман де Ирсон. Жизнь в имении
Я бросил монастырь и направился домой. Добирался на перекладных, не без содрогания представляя реакцию матери и отца на подобное своеволие, но делать уже было нечего. Родительский дом — это единственное место на Земле, где меня примут любого, даже если поначалу и отругают.
Все эти годы, что я провел в монастыре, меня навещала моя матушка, поэтому я все же надеялся на ее заступничество. А отец уже не посмеет на меня, почти взрослого, кричать, как прежде.
Уже недалеко от своего имения встретил нашего старого слугу Жан-Пьера. Он сильно сдал за годы моего отсутствия и, кажется, был рад меня увидеть. Но он огорошил меня рассказом о переменах, которые произошли в моей семье за последние месяцы.
Как оказалось, в нашей местности бушевала некая зараза, которая унесла жизни многих людей, в том числе и моих родителей.
Я стоял, как вкопанный, сраженный этой вестью. Затем встрепенулся:
— А Арлетт?!
— Вашу сестру еще до этой заразы увезла в воспитанницы какая-то ваша богатая родственница, слава Богу, — Жан-Пьер перекрестился дрожащей рукой.
— Кто именно? — мне стало страшно, что я никогда не увижу сестру.
— Господин Эжен, этого я не знаю, простите, — Жан-Пьер печально смотрел на меня, видимо, жалея, — об этом знали только ваши почившие родители…
Первое время я жил в сторожке, потому что наш дом окуривали серой, чтобы не осталось и следа от заразы.
Стояло жаркое лето, поэтому иногда я перебирался ночевать из душной сторожки на сеновал, где было прохладнее. Лежал на сене, пахнувшем ромашками, смотрел в звездное небо и слушал тихое пофыркивание лошадей в стойле.
Нужно было браться за ум и продолжать дело покойного отца- выращивать лошадей на продажу.
«Все вышло так, как ты хотел, отец», — думал я ухаживая за своими питомцами. Конечно, коневодством я занимался не один, у меня были помощники из слуг, оставшихся в живых после эпидемии. Но мне и самому нравилось возиться с лошадьми, нравился запах конюшни, запах смеси лошадиного пота и навоза, аромат заготовленного для них сена.
Многим утонченным натурам это покажется неприятным и грубым, но я ощущал это как запах жизни, далекий от салонной изысканности баронессы де Бон, а потому — настоящий.
Мне нравилось, как кони тычутся мне шершавыми мордами в ладони, нравилось ощущать, как подо мной перекатываются их упругие мускулы на выездке. Еще нравилось, наломавшись, как говаривал покойный отец, на конюшне, упасть ничком на душистое сено на сеновале и заснуть сном младенца.
Когда мне было шестнадцать, однажды ночью меня разбудили чьи-то прикосновения к моему лицу. Спросонья я подумал, что одна из лошадей вышла из стойла, чтобы пожевать свежего сена. Но услышав приглушенный смешок, протер глаза. Мое лицо ласкала молодая жена мельника, который днем сторговал у меня коня. Кажется, ее звали Вивьен. Она безудержно кокетничала со мной, строя глазки тайком от старого мужа. Я только молча хмыкал.
Она была гибкая, как ива, и горячая, как необъезженная кобылица. Ее глаза в темноте сверкали, как у дикой кошки, а ловкие руки легли на мое вздыбившееся мужское естество.
Я подмял женщину под себя, а она впилась в мой рот губами, яркими, как вишня…
К моим двадцати трем годам в моих объятиях на сеновале перебывало уже немало красоток. Мне нравилось именно там удовлетворять свои природные инстинкты, я чувствовал себя привольно, словно зверь, вышедший на охоту.
Одна беда — добыча слишком быстро и чересчур охотно шла в мои капканы. Я даже не успевал почувствовать радость от трудной охоты: гораздо больше хлопот составляло объездить молодую кобылицу, чем любую селянку из окрестных сел.