– Не советую. – раздался позади чей-то скрипучий голос.
Оборачиваясь, я выхватил пистолет, наведя его на показавшегося в проломе человека. Если при взгляде на лицо «крохотного убивца» из белой половины убежища 72 возникали ассоциации с бумагой, то кожа стоявшего передо мной незнакомца напомнила расслоившийся, пострадавший от воздействия времени и влаги упаковочный гофрокартон, желто-бурый, с грязными пятнами. Сразу же мелькнула мысль, что это еще какая-то, неизвестная мне разновидность человека. Одетый в грязный довоенный костюм, совершенно лысый тип мельком взглянул в сторону оружия, но не испугался.
– Опусти свою пукалку, парень. Я тебе не враг... А ты, похоже, не из тех, кто способен пустить пулю в лоб только потому, что собеседник отличается цветом кожи.
Всего пару часов назад я чуть не расстрелял несколько человек только зато, что по недоразумению счел их мутантами. Но знать об этом странному человеку не полагалось. Не торопясь опускать пистолет, спросил:
– Кто вы такой, мистер?
В первый момент показалось, что незнакомец просто забыл, как дышать, и сейчас спешно пытается это вспомнить, издавая мучительные хрипы и закатывая глаза. Оказалось, что так он демонстрировал безудержное веселье.
– Насмешил, парень… Меня и двести с лишним лет назад никто не называл «мистер», а уж сейчас…
– Что?! Не хотите же вы сказать…
– Договаривай-договаривай. Ты хотел спросить, как я могу помнить довоенные времена? – не дождавшись от меня даже кивка, он продолжил: – Слышал я от кого-то, что в здешних краях еще до войны построен подземный комплекс, но точного его местонахождения никто не знает. Твой синий комбез и свежий цвет лица говорят о следующем: паренек совсем недавно покинул подземное убежище. Не знаю, что тебе там рассказывали о жизни на поверхности, предполагаю, что всякую хрень, иначе бы ты на меня сейчас так не пялился. Ты же и вправду, ни разу в жизни не видел живого гуля, сынок?
– Кого? – спросил машинально, пытаясь осмыслить сказанное незнакомцем.
– Что и требовалось доказать. – он снова захрипел и заколыхался всем своим тощим телом. – Радиация по-разному влияет на организмы людей, парень. До войны даже никто из яйцеголовых не мог предположить, что схвативший убойную дозу человек может не только остаться в живых, но и стать полностью невосприимчивым к радиации. Позже какой-то сраный умник назвал это мудреным словом «гулификация». Ты видишь перед собой одного из тех, кого навсегда изменила радиация. Я не болею, очень медленно старею, способен жрать, что попало и пить воду, скопившуюся в воронке от взрыва атомной бомбы. Вот только шкуру мою радиация немного попортила, но во влажном климате Штата Пеликанов это не слишком заметно. Говорят, что в пустынных регионах Невады, или Калифорнии, гули выглядят иначе, кожа у них напоминает старую древесную кору, вся такая грубая и сморщенная, носы совсем отсыхают и отваливаются. Даже мне эта картина кажется пугающей.
– А чем… вы… – попытался сформулировать вопрос, но волнение спутало все мысли.
Однако гуль меня прекрасно понял.
– Хочешь знать, чем я занимался до войны? Представь себе, почти тем же самым, что и сейчас. Был безработным бездомным бродягой. Шарился по помойкам в поисках пропитания и бухал до посинения, когда удавалось найти выпивку. В редкие часы, когда трезвел полностью, думал о том, что сдохну через пару лет такой жизни, и не видел в таком исходе ничего плохого. Так бы, наверное, и случилось, если бы однажды гребаные азиатские коммуняки не напали на мою благословенную страну. С неба посыпалась срань господня, и в итоге я стал гулем, брожу теперь по городам, ставшим помойками, в поисках пропитания. Вроде бы и не изменилось ничего. Есть даже положительные моменты. Никакая старая дева, возмущенная тем, что мои обоссанные штаны портят вид ее палисадника, не накапает на меня в полицию. Есть и недостатки. – он печально вздохнул. – Выпивка и самая улетная наркота на гулей не действуют. Раньше для меня было кошмаром – прожить насухую больше одного дня, в голове скапливалось столько мыслей, что от них некуда прятаться. А теперь дни превратились в столетия. Поневоле станешь философом. Как только я понял, что не смогу больше напиваться, то мне больше ничего не оставалось, как начать читать уцелевшие книги. За двести лет прочел столько, что, наверное, приобрел не одно высшее образование.