Папкин присел на краешек тахты.
— Ты не помнишь доктора?
— Не-а, — тот продолжал вертеть крестик. — "Спа-си и со-хра-ни", — прочитал он по складам. — Здесь написано "спаси и сохрани", а почему — я не знаю, такая надпись, наверно, так надо…
Весело болтая про крестик, Толик уже не обращался к Папкину и беседовал сам с собой. Папкин поймал себя на мысли, что знание смысла надписи должно представляться великим благом, но он почему-то был рад неведению сына и хотел, чтобы оно продлилось как можно дольше.
Толик, наконец, оставил крестик в покое и потянулся за пультом.
Папкин вернулся на кухню. Там он озабоченно хлебнул чуть теплого кофе и вперился взглядом в спину Мамкин, которая помешивала в миске деревянной ложкой.
— Мамочка! — окликнул ее Папкин. — Он доктора не помнит.
— Да ты что? — Мамкин изумленно обернулась.
— Он тебя дразнит.
— Не похоже.
— Совсем-совсем не помнит?
— Я не уточнял, — огрызнулся Папкин с раздражением. — Какая разница? Хоть бы и не совсем.
— Может быть, это входило в процедуру, — догадалась Мамкин и снова взялась за ложку. — Ему так велели. Загипнотизировали — и приказали все забыть.
— Он говорил, что гипноза не будет.
— Ну, что-то другое было. Позвони и спроси, если это тебя так беспокоит.
— Да нет, — неуверенно сказал Папкин. — Оно и к лучшему. Не то воспоминание, за которое стоит цепляться. Он включил приемник, но слушать не стал. Подсел к столу, забарабанил пальцами по скатерти.
— Я должна вам сказать, что у Толика, по-моему, еще остались проблемы, — сказала воспитательница.
Мамкин встревоженно посмотрела на Толика, который прыгал вокруг башни из огромных разноцветных кубиков. Американская фраза перенесла ее в реальность американских же фильмов про серьезные проблемы, решение которых требует особого мужества. Например, у маленького героя обнаруживается лейкемия или СПИД, однако общими стараниями ему все же удается реализовать себя, и победитель безмятежно, с угасающей улыбкой на губах, отбывает в мир иной.
— Он, конечно, изменился к лучшему, — заспешила воспитательница. — Но у него что-то с памятью.
— С памятью, — упавшим голосом повторила Мамкин.
— Две недели назад мы учили стихотворение про зяблика. Он выучил, с выражением прочитал. А сегодня не помнит ни строчки. И утверждает, что вообще никогда не учил этот стих.
— Мы с ним поговорим, — у Мамкин задрожали губы. — Толик! Толик! Пойдем, сынуля, домой, собирайся.
Толик помчался в раздевалку.
На улице он оживленно рассказывал про какую-то черепаху. Мамкин покорно кивала, удивляясь, что ватные ноги каким-то чудом ей служат. С рекламного щита на нее смотрел недобрый Дед Мороз, похожий на дежурного педиатра.
— А что там с зябликом? — спросила Мамкин, когда Толик на миг замолчал, чтобы проглотить слюну.
— Ничего! — легко отозвался Толик. — Все она выдумывает. Я таких стихов не знаю! Ой, что это там, смотри!
Он потащил ее за руку. Мамкин проследила за его взглядом и поняла, что речь шла об открывшемся на днях зоомагазине. Витрина была расписана аляповатыми рыбками и кисками. Ступеньки уходили в подвал.
— Мы же тут были. Тут зверюшек продают, корм для них, клетки…
— Нет, не были! Я хочу посмотреть!
— Да как же не были? Ты хомячка выпрашивал…
— Знаешь, что? — Толик приостановился и топнул ногой. — Если желаешь знать, я вообще никогда никаких хомячков не видал!
Мамкин не сразу поняла, что он такое говорит. Секундой позже она решила, что сейчас потеряет сознание. Упадет без чувств, а Толик будет крутиться рядом. Прохожие будут бить ее по щекам, расстегнут сумку, вынут паспорт… Она вспомнила, что паспорт остался дома.
— Толик, подожди. Сейчас мы туда сходим. Скажи мне сначала: где мы живем?
— Адрес, что ли? — с грубоватой пренебрежительностью уточнил Толик.
— Да. Адрес. Улицу, дом, квартиру.
Толик назвал, и Мамкин стало немного легче.
Но тут она встрепенулась снова:
— А почему ты шепелявишь?
— Потому что я не умею говорить «сэ»!
— Как же не умеешь? Тебя научили, ты все выговаривал правильно!
— Ничему меня не учили! — Здесь Толик расплакался. — Я хочу посмотреть хомячка! Что ты ко мне пристаешь со своими дурацкими вопросами!
Он шепелявил безбожно, что твой англичанин.
Мамкин прислушалась. Помимо «с», пропало недавно поставленное «ш».
"Что же это такое?" — подумала она, безучастно спускаясь в подвальчик.
В вонючей клетке суетились белые и рыжие хомячки, их было штук десять-двенадцать.
— Купи! — потребовал Толик, заранее уверенный в отказе и потому сверх меры хамоватый.
— У меня нет денег, — сказала Мамкин. — В другой раз.
— Тогда рыбок.
— Пойдем отсюда. У нас нет аквариума.
— Ну и что! Я посажу их в банку!
— А ну, шагай! — Мамкин забылась и рявкнула.
Толик в ярости пнул какую-то приступочку.
— Пойдем, сынулечка, — Мамкин потянула его наверх. — Поиграем в песочек. Нам ведь вчера привезли песочек. В песочницу. Самосвал. Дядя приехал и насыпал.
— Нет! Там нет песочка!
Там был песочек. Мамкин беспомощно прислонилась к стене. Она с ужасом смотрела на Толика, но видела одних хомячков.
— Нам очень нужно вас увидеть! — кричала Мамкин в трубку.
Папкин кружил по кухне, сжимая в зубах потухшую папиросу.
— Пап! — позвали из комнаты. — Пап, иди сюда! У меня тут что-то не получается!
— Успокойтесь, — сдержанно ответил методист.
— Что случилось?
— Он все забывает! Одно вылечили, а другое сделали!
— Я не лечу… — затянул свою песню упрямый методист. — Я — фаси…
— Верните, как было!
— Я не могу. Вернуть. И разговаривать. Извините, но я переезжаю. Ваш телефон у меня есть, я с вами свяжусь.
— Подождите, подождите…
Папкин остановился:
— Дай я!
— Он отключился, — Мамкин села на табурет. — Он умывает руки.
— Ну, пап! — Толик перешел на визг. — Па-а-а-а-ап! Па-а-а-а-ап!..
— Господи, иду, — Папкин быстро вышел из кухни. Мамкин сидела, как изваяние.
Толик встретил Папкина с коробкой в руках. Детали конструктора были свалены в кучу, на полу накренилось жалкое, недостроенное сооружение.
Папкин присел на корточки:
— Что, никак?
— Ну, да. Помоги.
— Давай, — Папкин вздохнул, уселся на пол и запустил руку в коробку. Вскоре он увлекся. Толик отошел от дел и придирчиво следил за строительством.
Папкин ставил крышу, когда Мамкин снялась с табурета и присоединилась к ним.
Она, конечно, сразу усмотрела неправильность, на которую Папкин по мужскому недомыслию не обратил внимания. Но к конструктору это не имело никакого отношения.
— А что это у тебя за тапки? — спросила она подозрительно. — Где ты их откопал?
— В кладовке, — объяснил Толик с досадой. — Нельзя, что ли?
— Да можно. Но они же тебе давно малы!
— А вот и нет! — Толик с торжеством покрутил ногой. — В самый раз.
Старые, драные тапки пришлись ему впору.
— Сынуля, пойдем-ка со мной, — Мамкин взяла Толика за руку. — На минуточку.
— Пап, ты не напорти! — предупредил Толик и вышел с ней в коридор.
Мамкин поставила его к косяку.
— Измеряться будем? — спросил Толик.
— Да. Мы давно не измерялись.
Но никакие измерения не понадобились. И так было видно, что Толик уменьшился на добрых три-четыре сантиметра.
А ночью надул в постель. В последний раз он описался полтора года назад.
— Анализы у него в порядке, — сказали в поликлинике. И в умном институте. — Зачем вы так нервничаете? В прошлый раз, когда вы его измеряли, он схитрил, встал на цыпочки.
— Он, конечно, немного отстает в развитии, — добавили там же. — Но он нагонит. Такое случается.
Мамкин перебирала фотографии.
— Вот, — она сунула Папкину снимок. — Вот второй. Вот третий.
— Да, — сказал Папкин, всмотревшись. Снимки были сделаны, когда Толику исполнилось три года. Но сегодняшний Толик ничем не отличался от тогдашнего.
— Свин, — позвал сына убитый Папкин. — Посмотри сюда. Узнаешь?
— Узнаю, — Свин радостно заулыбался. — Это мы на горке. А это я где?
— За городом.
— За каким загородом?
— Покажи мне рот, — потребовала Мамкин.
Толик повиновался и даже высунул язык:
— Э-э-э-э!
— Язык убери. Ты видишь?
— Что там? — с горьким спокойствием спросил Папкин.
— Зуб на месте. Тот, который выпал. Он снова тут.
— Не бойся, сынуля, — встрепенулась Мамкин. — Мы не пойдем к зубному доктору.
— А почему? — в вопросе Толика не было ни страха, ни облегчения.