К зубному врачу он впервые попал в возрасте четырех лет. Непонятности с зубами уже не связывались в его сознании с креслами, сверлами и клещами.
Мамкин смахнула фотографии в коробку, встала и потянула Папкина за рукав.
— На пару слов. Папкин тоже встал и чуть качнулся. От него разило, как от канистры со спиртом.
— Хоть двадцать две пары.
— Возьми себя в руки, — Мамкин вывела его в коридор. — Как по-твоему, чем это все закончится?
— Он исчезнет, — Папкин трагически осклабился. — Его утащит красная рука.
— Я это понимаю. Как он исчезнет?
Папкин задумался.
— Как? Пшик — и нету.
Мамкин закрыла лицо руками. Из-под ладоней послышалось отрывистое взрыкивание, мало чем напоминавшее плач.
— Потом и я пшикнусь, — сказал Папкин. — Достану веревку, подставлю табуретку.
— Заткнись, сволочь! — простонала Мамкин. — Мы положим его в больницу.
— Положим, — не стал спорить Папкин.
Мамкин размахнулась и отвесила ему оплеуху. Папкин схватился за ухо и вытаращил глаза. Он стоял и раскачивался. Мамкин замахнулась снова.
…Толик разглядывал азбуку. Он перелистывал страницы и сосредоточенно мычал под нос знакомые буквы.
Детали конструктора были свалены в коробку, коробка — задвинута в угол. Толик больше не интересовался конструктором.
Рядом с азбукой сидел тряпочный медведь и тоже учился.
— Пойми простую вещь, — голос Мамкин был ровен и бесцветен. — Все произойдет здесь, дома. Никто не даст мне направления в больницу с такими жалобами.
— Ты же только что собиралась его пристроить, — Папкин ничего не понял и остановился на полпути к бару, с занесенной ногой.
— Я о другом, — пробормотала Мамкин. — Позвони Лыковым, попроси у них кроватку.
— Не спеши, не надо гнать гусей…
— Позвони, — упрямо повторила Мамкин. — Скажи, что… что это ненадолго.
— Завтра, — буркнул Папкин и опустил ногу. Все это время он держался за стенку.
— Дай мне руку, — потребовала Мамкин. Тот послушно протянул ладонь. Мамкин взяла ее и приложила к своей груди.
— Отстань, — поморщился Папкин. — Не до того, тошно.
— Идиот, — она покачала головой. — Потрогай.
— Ну, потрогал. Что дальше?
— Набухла, что. Чувствуешь?
Папкин с неожиданной брезгливостью помял грудь двумя пальцами.
— Мерин, — сказала Мамкин уничтожающе. — Не помнишь, какая у жены сиська.
— Тебе мерещится, — огрызнулся Папкин. — Пустишь ты меня, или нет?
— Успеешь. Сначала позвони Лыковым. И… попроси у них какую-нибудь одежду. Мы же все раздали.
— Дай, я пройду!
— Успеешь, тебе сказано. Я забрала его из сада. С ним уже никто не общается. Воспитатели его сторонятся, как чумы.
— Бери отпуск, сиди с ним…
— Я уже взяла. Но не отпуск. Я ушла с работы. Погоди, запойная скотина, скоро до тебя дойдет.
Это подействовало. Папкин снова остановился.
— Что ты мелешь! Рехнулась? — А что мне остается? Не могу же я появиться на службе в таком виде.
— Да в каком-таком виде? О чем ты?
— Увидишь. Немного осталось.
— Я найду эту суку с дудочкой, — Папкин сжал кулаки. — Этого долбаного колдуна. Я засуну ему дудочку в…
— Плюнь на него. Он сам перетрусил и сбежал.
— Неважно! Разыщу экстрасенса, бабку! Его у меня наизнанку выворотит! И Свина расколдуют!
— Позвони Лыковым, — устало повторила Мамкин и скрылась в спальне.
Папкин отпер дверцу бара, наполнил стакан.
— Дай мне, — попросил Толик. — Я хочу соку.
— Это не сок. Тебе нельзя.
— А что это?
— Транквилизатор.
— Тан…кизатол, — повторил Толик удовлетворенно.
Папкин стоял перед раковиной и охлаждал бутылочку с кипяченым молоком.
Из спальни доносилось требовательное кваканье.
На столе стояло блюдце с тертым яблоком. Из рациона Толика постепенно исключались взрослые продукты — в той же последовательности, в какой некогда добавлялись, только наоборот.
Горлышко бутылки плотно облегала толстая соска.
У Папкина дрожали руки. Ему казалось, что в квартире поселилось привидение.
Он взвесил в ладони бутылочку, гадая, достаточно ли она тяжела, чтобы проломить пятимесячную голову.
Его передернуло. Конечно, он не сможет этого сделать. И яду не сможет подсыпать.
Когда он вошел в комнату, Мамкин уже держала Свина на руках. Свин корчил рожи, беспорядочно взмахивал ручками, хныкал.
— Я напрасно уволилась, — Мамкин истерично хихикнула. — На все про все хватило бы отпуска. Он завтра исчезнет.
Папкин передал ей бутылочку.
Толик нахмурился, зачмокал; Мамкин приподняла донышко пальцем, чтобы молоко закачивалось быстрее.
Папкин отвернулся.
— Нет, ты смотри, — пропела Мамкин, и в ее пении было больше истерики, чем в смехе. — Это твоя работа. Ты нашел фасилитатора.
— Я найду его снова, — в сотый раз пообещал Папкин.
— Ищи сколько влезет. Скоро ты будешь свободен. Не надо ходить в садик, нянчиться…
— Заткнулась бы ты.
— Сука.
Папкин сжал кулаки. Мамкин довольно улыбнулась.
Толик, прощально чавкая, отвалился от бутылочки. Мамкин машинально оценила, сколько он выпил.
— Умница, — похвалила она: тоже автоматически. — Ложись, отдыхай.
Папкин ущипнул себя за руку. Он много раз читал, что так полагается делать в различных сомнительных ситуациях. В момент щипка он некоторым образом следил за собой со стороны.
"Что я ерундой занимаюсь?"
Он пригляделся к стенам, углам, затененным нишам. Ему казалось, что он сумеет уловить нечто — движение воздуха, вибрацию, скользкую тень. Где-то прячется живой насос. Иначе куда все девается?
— Сходи в аптеку, — приказала Мамкин, поправлявшая Толику одеяло. — Купи побольше ваты, бинтов. Что-нибудь от боли, но не анальгин, покрепче. Йод у нас есть.
— Что это ты надумала?
— Я надумала? Это ты не додумал. Нам гарантировали статус кво.
— Сам знаю, не глупея тебя. Он не уточнил, на какой момент.
— Узнаешь в ближайшем будущем.
— Меня смущает слово «будущее».
— Тебя ничего не смущает. Водку жрешь, сволочь, с утра до вечера, а я крутись.
Папкин метнулся к окну. Мамкин так орала, что он боялся свидетелей с улицы. Действительно, под окнами остановились две чинные дамы. Какая-то часть Папкина, назвавшего про себя их дамами, привычно позлорадствовала: определение было формальным, поверхностным.
— Помоги же ему! — прохрипела Мамкин.
Папкин не шевельнулся.
— Расслабься, — процедил он ледяным голосом. — Он справится, можешь не волноваться. Этот не пропадет.
Он продолжал смотреть в окно. За спиной раздавалось настойчивое хлюпанье; Мамкин взрыкивала, то и дело срываясь на пронзительный визг.
Папкин взглянул лишь однажды и больше не пытался. Он успел заметить половину Толика, который отталкивался ручками и забирался в окровавленную Мамкин. Толик молчал, глаза его были крепко зажмурены. Он был мокрый, фиолетового цвета, весь в складках.
— Подтолкни же, — взывала Мамкин. — Сейчас голова пойдет!
Папкин молчал.
Толик сделал отчаянный рывок. Головка по уши втянулась в промежность. Кожа Мамкин натянулась и лопнула. Не глядя, та протянула руку и принялась пальцами уминать осклизлое темечко.
— Все? — осведомился Папкин. К двум дурам подошла третья; все трое с любопытством поглядывали на окно, в котором торчал окаменевший Папкин.
— Ай! Ай! — закричала Мамкин.
Тряпки и простыни внезапно намокли. И это потрясло ее больше всего прочего: воды. Их не было в ней, и не было нигде, и вот они хлынули из ниоткуда, пропитав материю. Сейчас они всосутся, но как им всосаться, когда…
— Смотри! Смотри! Смотри! — Мамкин, судя по странной окраске воплей, сошла с ума.
Папкин не выдержал и медленно повернулся. Он, наконец, увидел то, чего так долго искал. Простыни сами собой свернулись в жгут. Один его конец ткнулся в Мамкин, по жгуту пробежала волна. Ткань начала отжиматься; Мамкин принялась ритмично двигать тазом, усваивая влагу.
Огромный живот шевелился, Толик осваивался.
Кровавые пятна бледнели и испарялись.
Мамкин кряхтела.
Потом Папкин понял, что она молчит, а кряхтение продолжается.
— Да, привет, — сказал Папкин в трубку. — Нет, извини. Давай в другой раз. У нас тут мелкие проблемы, — он покосился на Мамкин живот.
— Дня через три, — шепотом подсказала Мамкин. — Тогда уже будет недель четырнадцать, не видно.
На ней было просторное ситцевое платье. Мамкин сидела с зеленым лицом и через каждые полчаса бегала в уборную: токсикоз. Ее так выворачивало, что Папкин морщился.