В комнате стоял шум от звенящих, гудящих и чуть шепчущих голосов - весёлых и задумчивых, тревожных и спокойных; все воспитательницы говорили, перебивая и плохо слушая друг друга, как это часто бывает в многолюдных помещениях. Хлоя сидела несколько огорошенная, вперив взгляд в свою чашечку с уже почти допитым и давно остывшим чаем и ковыряя хлебным мякишем в блюдечке с малиновым вареньем.
- Вы слышали, что на днях к нам собираются с проверкой?
- Ах, да что Вы говорите! Интересно, как выкрутится наша директриса на этот раз!
- Бедные воспитанники...
- Бросьте, они же дурачки, больные на всю голову.
Хлоя вслушивалась в болтовню возбуждённых и раскрасневшихся от горячего чая женщин, которые явно были увлечены своей беседой; она не совсем понимала, почему директрисе придётся «выкручиваться», хотя насчёт «бедных воспитанников» всё было более-менее понятно.
- Смотрите, а наша новенькая, кажется, в замешательстве - сидит и ничего не понимает.
Молодая женщина подняла от чашки удивлённые глаза, и тут же встретилась взглядом с дружелюбными ярко-голубыми очами молоденькой воспитательницы - кажется, той, что сегодня утром дала Хлое задание покормить парализованного ребёнка. Эта же девушка первой обратила внимание на смущение и чувство неловкости, отразившееся на лице Хлое в незнакомой компании и новой обстановке.
- Хлоя, это может показаться немного ненормальным и нечестным (да так это в сущности и есть), но наша директриса не тратила, не тратит и не потратит ни одного франка на своих подопечных - вместо этого все деньги, - а это довольно кругленькая сумма, - наша старушенция отправляет своей внучке-школьнице, чтобы девчонка ни в чём себе не отказывала.
- Как же это гадко! - невольно вырвалось у Хлои, но она так и не успела пожалеть о своих словах, потому что молоденькая воспитательница ответила ей согласным кивком и слегка погрустневшим взглядом.
- Да, я тоже так думаю, Хлоя. Всей этой нищетой в нашем интернате мы обязаны именно директрисе и её комплексу «любящей бабушки».
* * *
В тусклом свете свечи на чёрно-белой фотографии, с любовью сжимаемой в руках директрисы, можно было разглядеть тускловатое изображение совсем юной девушки, неуловимо похожей чертами лица на свою бабушку. Рядом с ней, чуть приобняв её за талию и склонив голову к её голове, стояла средних лет женщина с такими же длинными каштановыми волосами и бледным высокомерным лицом, как и у её дочери.
На морщинистом лице старой директрисы появилась улыбка умиления, в тусклых подслеповатых глазах на миг отразилась не свойственная ей материнская нежность. Гладя морщинистой рукой чёрно-белый снимок со взрослой дочерью и единственной, а потому обожаемой внучкой, старушка прикрыла глаза, позволив себе сладко размечтаться о предстоящем приезде Тринели в замок-интернат.
«Мой замок неказист и беден на вид, - с сожалением думала директриса, ловя себя на том, что улыбается совсем молодой, мечтательной улыбкой, - Но моя Тринели должна понимать, что все средства, выделяемые государством на наших воспитанников я трачу только на неё. Поэтому она должна простить мне нищету интерната».
* * *
Как ей забыть вид этого существа? Вид столь страшный, столь противный природе, что при одном воспоминании о нём по её спине и рукам бегут мурашки... Лизерли была более не властна над своей памятью, которая, словно испорченная цветная киноплёнка, снова и снова рисовала в её воображении эту скрюченную белую фигуру, эти выступающие рёбра под тонкой кожей, эти длинные желтоватые клыки в лишённом губ рту и глубоко посаженные маленькие чёрные глаза на безобразном лице...
Погружённая в невесёлые мысли, девочка уныло брела по коридору, опустив светловолосую голову; то, что ранее казалось ей волшебством, чем-то сказочным и прекрасным, теперь внушало Лизерли ужас и отвращение, и живущее в игрушке существо, конечно же, это чувствовало.
Она оставила мишку на чердаке, так как больше не могла находиться и чувствовать себя спокойно с ним рядом. Девочка снова была одинока - она не сомневалась, что монстр, которого она раньше считала своим чуть ли не названым отцом, не простит ей такого предательства.