Незнакомки нигде не было видно. Совсем отчаявшись её найти, юноша уселся на влажную от росы травы, влага которой мгновенно пропитала его одежду; Яго, сочувственно каркая, сидел рядом с ним, и время от времени поглядывая на него совершенно человеческим жёлтым глазом.
От замка кто-то шёл в их сторону - Бальдерик слышал, как хрустит гравий под чьими-то толстыми ногами, словно слон идёт по садовой дорожке. Но, разумеется, никакой это был не слон и, тем более, не лесной тролль, по какой-то ему одному известной причине оказавшийся в саду. Но лучше бы это был тролль, честное слово - тихо вскрикнув от лёгкого страха с азартом напополам, юноша сквозь ветви наблюдал за грузной старухой-воспитательницей - женщиной лет шестидесяти восьми с яркими, клоунскими рыжими волосами и безобразной волосатой бородавкой на подбородке.
- Бальдерик! Где ты, мальчик? - вопила она голосом старой гусыни, и живой, столь разительный контраст между криком этой бабки и голосом незнакомки внезапно показался ему настоящим кощунством. Бальдерик едва сдержался, чтобы не зажать уши руками; он отступил под тень плакучих ив, стараясь скрыться от её подслеповатых глаз. Только бы старуха не различила его толстовку цвета хаки на фоне древесного ствола и листьев...
- Бальдерик!!! - приобретая тон угрозы, голос воспитательницы становился всё выше и противнее.
Содрогнувшись от омерзения при звуке голоса старухи, юноша инстинктивно отшатнулся, неловко наступив на сухую ветку. Повернувшись на звук своим черепашьим лицом и прислушиваясь, словно старая собака, женщина двинулась прямо в его сторону.
- Вот ты где! Что же это ты спрятался? В прятки со мной играешь? - не обращая внимания на злобный блеск в потемневших от ярости глазах юноши, старуха вцепилась мёртвой хваткой своей костлявой руки ему в плечо, больно сдавив его. Глядя на её некрасивое, морщинистое как печёное яблоко, лицо, Бальдерик с трудом сдерживал бурлящую во всём его существе ненависть.
- Возвращайся домой, мой хороший.
- Этот приют мне не дом. У меня нет своего дома.
- Как же, как же не дом! - воспитательница хрипло засмеялась, и её грубый, почти мужской хохот был больше похож на собачий лай или смех гиены, - Ты даже своим родителям не нужен! Хватит витать в облаках, мечтать о чём-то несбыточном, всё равно у тебя никогда не будет ничего большего, чем этот прекрасный приют!
Бальдерик дёрнулся как от пришедшейся по лицу пощёчины и часто задышал; воспитательница не тронула его и пальцем, но вместо этого нанесла самый тяжёлый и страшный удар. Прямо по затаившейся где-то в его груди душе, душе забытого самыми родными людьми подростка, так мечтающего о доме и родительской любви. Он чувствовал, как пылали его щёки и понимал, что проклятая старуха отлично поняла его ярость, смущение и отчаяние, и что это даст ей преимущество, шанс ударить ещё раз, и этот новый удар будет куда больнее. Хотя куда уж хуже?
Совершенно неожиданно проявил себя старый Яго, о котором забыли и Бальдерик, и воспитательница - сердито закаркав и распушив перья, отчего он стал в два раза больше, ворон стремительно подлетел к воспитательнице и клюнул своим массивным крепким клювом ей прямо в лоб. Старуха заголосила, как голосили в средневековье деревенские бабы на поминках - громко и зычно:
- Ах ты мелкая дрянь! Ты у меня ещё ответишь за свои фокусы! Сегодня вечером приедет новая воспитательница, вот она и полюбуется на то, что ты вытворяешь! Видит Бог, тюрьма по тебе плачет, Бальдерик!
Причём тут он? Разве Бальдерик натравил на глупую бабку ворона? Разве ручным был Яго, чтобы слушаться чьих-то приказов? Вместе с гордостью за своего единственного, пусть и безгласного друга юноша ощутил, как его раненая словами воспитательницы душа наполняется злой радостью, расправляя невидимые плечи. Получила, получила! Наблюдая за скривившимся от боли лицом воспитательницы, Бальдерик громко и зло хохотал, уже не боясь ни гнева ненавистной старухи, ни причитающегося наказания за проступок, которого он не совершал.
Глава 2. Последний бутон
У неё было всё, чего можно пожелать для того, чтобы считать жизнь счастливой, но от понимания этого ей почему-то не становилось радостнее. Но почему? Почему? Она смотрела на себя в эксклюзивное настенное зеркало в форме сердца, выполненное на заказ маститым зеркальщиком из Женевы - потомственным мастером. Она могла бы обойтись и обыкновенным зеркалом в ванной, но Никос настоял на том, что у его женщины, - его будущей жены, - должно быть всё самое лучшее и дорогое, и она сдалась на его милость.