Евсеев наморщил лоб и почесал затылок:
— Про это она нам ничего не сказала.
— Всё ясно! Так ты говоришь, что у Качинского кислотное расстройство желудка?
— Так она сказала.
— И что это за болезнь?
Тут снова вмешался Комарик:
— Кислотное расстройство желудка — иначе перо́з, а если по-простому, то самая обычная изжо́га.
— Что ты сказал???
— Изжога!
— Так! — Зверев на мгновение задумался и тут же в его глазах промелькнули лукавые искорки. — Как ты говоришь, выглядит наш рицин, которым отравили Качинского?
— Белый порошок без запаха…
— И хорошо растворяется в воде?
— Совершенно верно.
Зверев беззвучно рассмеялся.
— А теперь скажи мне, вундеркинд, чем у нас обычно лечат изжогу?
Комарик тут же ответил без запинки:
— Как правило, обычной содой! Её едят ложкой, или растворяют в воде…
Зверев повернулся к Евсееву.
— А теперь скажи мне, что такое сода, точнее, как она выглядит?
Евсеев задумался, и тут его осенило:
— Белый порошок без запаха, который хорошо растворяется в воде!!!
— Правильно! А теперь, Димочка, вспоминай, находил ли ты у кого-нибудь из наших киношников откупоренную пачку соды?
Евсеев встал и глупо уставился на Горохова.
— Кажется, да… находил… точно находил!
— У кого?
— У этой же самой Софьи Горшковой. Она же у неё на журнальном столике стояла… почти полная пачка.
Зверев стукнул кулаком по столу:
— Шура, а ну выключай ка свою плитку, и вместе Димой дуйте обратно в общежитие и тащите сюда эту самую Горшкову вместе с её содой.
— А как же чай? Кроме того, мы ещё не обедали?
Шура хотел сказать ещё что-то, но, увидев дрогнувшее в нервном тике лицо Зверева, тут же выдернул из розетки штепсель.
— Раз надо, так надо, а пообедать мы всегда…
— Вы ещё здесь? — рявкнул Зверев.
Когда Горохов с Евсеевым стали пятится к выходу, молодой стажёр поспешно заявил:
— Только ни в коем случае не трогайте эту соду руками! И не нюхайте!
— Это ещё почему? — застывши в дверях, пробормотал Горохов.
Комарик, было, стал что-то говорить про токсичность рицина, но Евсеев не стал его слушать, рванул Шуру за рукав и потащил за дверь.
***
Отрешённая и бледная как мел, Софья Горшкова сидела на табурете и трясущимися руками держала стакан с водой, который ей заботливо подал Комарик. Зверев сидел по крышке стола отбивал пальцами барабанную дробь. Комарик с Костиным стояли у окна, а Шура Горохов тоже сидел за столом и писал рапорт о проведённом задержании. Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл улыбающийся Евсеев. Он подошёл к Звереву и положил ему на стол лист бумаги.
— Всё, как и предполагалось! Мокришин отложил все свои прочие дела и провёл анализ. В пачку с содой, которую мы изъяли в комнате гражданки Горшковой, действительно подмешан рицин.
— Боже мой! Выходит это я убила его, — женщина поставила стакан на стол и разрыдалась.
Комарик подался было вперёд, но Зверев остановил его жестом. Пока женщина плакала, Зверев внимательно следил за задержанной. Ближе к сорока, ровная чёлка, бледное остренькое лицо. Когда Горшкова сняла очки и стала тереть глаза, Павел Васильевич подал знак Комарику, тот тут же подошёл к женщине и протянул ей чистый носовой платок. Горшкова кивнула, тала тереть и без того красные глаза и снова зарыдала. Спустя примерно минуты, когда задержанная немного успокоилась, Зверев строго спросил:
— Гражданка Горшкова, значит, вы признаёте то, что это вы дали Качинскому яд.
— Всеволод Михайлович постоянно пил содовый раствор, и поэтому я всегда имела под рукой пачку с содой. Когда ему становилась плохо, я растворяла примерно одну-две ложки на стакан воды, и он его выпивал.
— То есть о том, что в пачке подмешан яд, вы не знали?
— Разумеется, нет! Да неужели бы я…
— А какие у вас были отношения с убитым?
Горшкова вздрогнула, вся как-то выпрямилась и расправила плечи.