Сиена и сама это понимала. Она потеряла себя в тот момент, когда впервые села к магу в автомобиль. Мужчина забрался в ее душу, вытащил оттуда все плохое и заставил позабыть об этом, взамен внушая мысли, что жизнь прекрасна, что она, Совушка, тоже прекрасна, и что достойна самого лучшего. Инчентед считал, что помогает таким образом.
— Я ее не уберегла, — горько промолвила Сиена. — Знаете, Адриан… В пять лет Сорина была такой хорошенькой, что над ней умилялись даже черствые воспитательницы. И если большинство сирот так и оставались сиротами, то за Риной постоянно приходили потенциальные родители, но им отказывали в удочерении, потому что по хадрийским законам разлучать братьев и сестер сирот нельзя. Либо брать обеих девочек, либо – ни одну. И если симпатичную крошку Сорину многие хотели бы воспитать, то полную и нескладную меня в круглых очках никто не удостаивал даже взглядом. Однажды явился печальный мужчина, якобы только что потерявший дочь. Он был одет в дорогую одежду и вкусно пах табаком. Узнав, что у малышки Сорины есть старшая сестра, которой уже тринадцать, он быстро решил проблему – выложил директрисе круглую сумму денег, и та согласилась разлучить нас. Рину забрали.
Я подозревала, что дело нечисто. Поэтому узнала из арзива директрисы адрес этого мужчины, и, захватив приятелей-мальчишек, наведалась в гости. Мы пробрались в дом, нашли Сорину… — женщина стала говорить тихо-тихо, и Адриану пришлось наклониться поближе. — До сих пор не знаю, остался ли в душе у сестренки какой-то отпечаток от пребывания в доме садиста, запомнила ли она, что сидела в клетке подобно животному. Негодяй отстегал малышку плетью, рассек в некоторых местах кожу. Судя по всему, это была не первая «дочка»… Как мы искали и уводили Ринку, это особая история. Нам повезло, мы спаслись. Нас вернули в приют, удочерение отменили, садиста посадили за решетку. Но осадок остался.
Олдфорд молчал. Да и что тут скажешь?
— И вот теперь она у … того самого, — всхлипнула Совушка. — Она все это время была в опасности, а я витала в искусственной любви. И ведь вспоминала про нее, про вас, про практику, но мысли эти перебивались мечтами о встречах с Яном.
— Тебя очаровали, Сиена, — решился перейти на «ты» Адриан. — Не вини себя. Сорину увезли вместе с Киллианом, я уверен, он найдет способ спасти и себя и ее. Или их уже спасли. Прошла целая ночь…
— А что, если они уже мертвы? — предположила молодая женщина.
Адриан ничего не стал отвечать, просто взял ее за руку.
Сорина очнулась, когда ее щеки коснулось что-то холодное. Спине было мягко, а руки и ноги что-то стягивало. Ремни. Она дернулась, и те больно впились в нежную кожу.
— Не нужно, — раздался довольно приятный мужской голос.
Рина повернула голову, разглядывая небольшую комнату, выложенную камнем, от которого исходила прохлада. В воздухе витали ароматы кофе и сладковатый, с гнильцой, запах тины. Единственной мебелью в комнате была продавленная кровать, на которой девушка и лежала. Рина подумала, не сошла ли она с ума от запаха эликсира, но вряд ли будучи безумной, она могла бы рассуждать. Скосив глаза, воровка увидела обладателя голоса.
Мужчина сидел у изголовья и смотрел на нее. Он был одет в черную свободную одежду инквизитора и держал в руке дневник Амаэль. Как? Почему дневник у него? Разве они не лишили его чар? Пальцы мужчины скрывали плотные кожаные перчатки, и при виде этих перчаток Рина начала паниковать. Она хотела бы перестать пялиться на мужчину, но не могла – взгляд зачем-то блуждал по лицу, волосам, линии плеч, как будто разум пытался навечно запечатлеть образ в памяти.
— Вот дерьмо, — дрожащим голосом сказала девушка и попыталась вытащить свои тоненькие запястья из объятий кожаных ремней. Но кожа обвивала плотно, препятствуя кровотоку, отчего пальцы уже начинали неметь.
— Мы учились в одном институте. Правда, я на четыре года тебя старше.
— Да плевала я, когда и где ты учился! — рявкнула Сорина зло и испуганно, в голосе ее послышалось отчаяние. Ирский сластолюбец дотянулся до миски со льдом на полу, вынул голубоватый кусочек льда, после чего нагнулся над своей жертвой.
Рина вжалась в постель.
Ирский сластолюбец оказался обладателем самой заурядной хадрийской внешности – мелкие черты лица, серые глаза, русые волосы. В нем не читалось ничего властного или завораживающе-хищного, как в Инчентеде; он будто и не наслаждался процессом. И если бы не эти перчатки, то Рина, быть может, смогла бы взять собственный страх за горло и придумать, что делать.