Юрка в недоумении огляделся вокруг. Уже почти рассвело, вверх по склону на широком покатом холме возвышалась каменная баба. Склон уходил вниз, где ужатое усыпанным галькой берегом, лениво ворочало свои тяжёлые воды фиолетовое озеро Яганур.
Юрка набросился на Мартемьяна.
— Ты куда всех завёл, чудик? Тебе велено было топать до леса, как мы оказались?..
Юрка не договорил. Вчера и он, и Мартемьян шли по одной карте. И река была справа, и лес стоял густой, и поляна. А теперь – они высоко в горах, дышать зябко и каменная баба одиноко возвышается на холме. За завтраком как-то немного успокоились. Перекусили, обсохли от утренней росы, накинули тёплые вещи. Июль, а тут, в урочище было по-зимнему холодно. Юрка возился с картой. Как он мог так оплошать? Когда они проскочили лес? Ведь был он, лес этот. Савелий там рубил дрова…странно. Он уставился на Мартемьяна. Старик, наверное, впервые за долгую жизнь, казался растерянным.
— Не был я тут, ни разу. Люди дурное говорят. Гнилое это место, Юрец. Гиблое, убираться надо.
Глотнув из жестяной кружки чаю, Юрка и сам подумал, что на таком холоде без подготовки его новые товарищи долго не выдюжат. Попросив внимания, он приказал все дела завершить до темноты, а завтра – чуть свет, спускаться вниз.
Урочище было неприветливым, тревожным и каким-то мёртвым. Не сновали животные, не пели птицы, даже комаров, вечных обидчиков туристов не было слышно. Гнетущая тишина, сырой холод, клочки тумана. Жухлая, покрытая инеем трава, ледяные камни, проплешины. Зоя разматывала какой-то канат, оказавшийся лотом.
— Юрий, как вы думаете, у берега есть лодка?
Оглядев берег в бинокль, он отрицательно покачал головой.
— Мне кажется, что народ сюда вообще не захаживает. Охоты нет, грибы да ягоды не растут. Чего тут делать? Разве, что бабе каменной молится, — он посмотрел в сторону истукана, к которому уже направились Архипов и Раиса Никитична, — идите, Зоенька, исследуйте своё озеро. Да поживее. А хотите – схожу с вами?
Они спустились вниз. Столетние ели на другом берегу отражались в озёрной глади, от чего вода приобретала неестественный фиолетовый оттенок. Вода была густой и какой-то тягучей. Справа берег возвышался небольшим уступом. В другой раз Юрка, несмотря на холод, непременно бы сиганул с уступа в воду. Но не здесь. И не потому, что пар шёл изо рта. Озеро казалось неласковым, таким неприветливым, что даже на берегу стоять было тоскливо. Он почувствовал противный холод ниже пояса, редкое, неприятное, забытое с детства чувство. Чтобы развеяться, Юрка, хрустя галькой, попрыгал на месте. Потянул носом воздух, как это давеча делал Мартемьян. Небо, запруженное тучами, вот-вот должно было разродиться ливнем. Зоя принялась за работу. Юрка уселся на небольшую колоду. Он любовался этой сноровистой, вежливой девушкой. Красивая, сильная, добрая. Не то, что финтифлюшки с города. Таких, как он, туристов обходят стороной. Им франтов подавай, пижонов.
— Юрий, помогите, лот зацепился за корягу.
Вдвоём они потащили отяжелевший канат. Корягу прибило к берегу.
— Зоя, я буду держать, а вы попробуйте распутать.
Зоя, почувствовав, как затрещали Юркины мускулы, бросилась опрометью к коряге и, схватив её за сук, потащила на себя. Сук оторвался, Зоя забавно хлопнулась на гальку, а потом закричала так, что Юрка выпустил канат.
Зоя сжимала самую настоящую человеческую руку. С оголёнными костяшками пальцев и остатками гнилой, словно резиновой кожи. Там, где рука отделилась от тела, крови не наблюдалось, лишь бурое мясо торчало безобразными ошмётками. Бросились за остальными. Юрка с Мартемьяном вытащили тело из воды. Лот зацепился за ногу, верёвка крепко обвила остроносый сапог. Раиса Никитична, стараясь скрыть растерянность, заговорила первой:
— Обувь пятнадцатого века.
Перед ними лежало не тело, мумия. Ледяное, белесое лицо тёмные волосы, на трупе сохранилась длиннополая узкая шуба, кожаные штаны и пояс с узорчатой, почерневшей от времени и воды пряжкой. Раиса Никитична, внимательно рассмотрев одежду, сказала:
— Подросток. Лет тринадцати. Охотник. Скорее всего - из местных, точнее из бывших местных.
Зоя, закрывая ладонью рот, едва слышно промолвила:
— Столько пролежал и не изменился?