Хотела улыбнуться в ответ, но мышцы лица, словно одеревенели. И по морде получала часто в воспитательных целях, так что не удивительно.
- Сразу поведаешь, или дать время? – без нажима, спросил Палыч.
- Никогда не расскажу.
Никому. Унесу эти унижения с собой в могилу. Какой смысл бередить то, что уже свершилось и что не исправить? Меня не осталось. Они стёрли мою сущность, как следует опорожнившись на пустующем месте. Кроме зловонной ямы, внутри не осталось ничего.
- Не думал, что когда-нибудь увижу в твоих глазах эту пустоту. – Тихо проговорил старик, обреченно мотнув головой.
Ответа у меня не было, да он и не требовался. Всё так. Теперь по-другому не будет.
Глава 13.
Мои дни протекали медленно, но продуктивно. Организм постепенно восстанавливался. Кое-какие травмы удалось заживить без последствий, но шея, спина, ступни, рёбра и бёдра поддались натиску образовавшихся уродливых красных рубцов и теперь должны были преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Голос изменился, стал более грубым, сиплым. Только вот мне было плевать. Я должна была думать о дальнейших действиях. Яростно отгоняя от себя картинки воспоминаний, занимала себя домашними хлопотами. Стоило остановиться, перестать двигаться и безжалостный мозг возвращался в этот Ад, словно специально мусоля прожитые дни, травя душу. Ночами было сложнее всего. Оставаясь в одиночестве, в тишине и темноте, лежала в кровати и прислушивалась. От каждого шороха покрывалась испариной. Я ждала их. Сразу всех. Знала, что, если найдут, уничтожат.
В какой-то момент захотелось забыться. Найти способ. Лекарство. Вспоминала родителей, как они прожигали свои дни в наркотическом угаре или в алкогольных парах. А мне это поможет? Спасёт от саморазрушающих мыслей? Успокоит, наконец, неугомонный мозг? Почти две недели Палыч держал меня у себя, не позволяя выходить на улицу. Только это и спасало от поисков столь кардинальных методов излечиться. Погода портилась, предвещая наступление зимы. Благо в приволоченной сумке находились почти все мои вещи, на любое время года. А также там лежали две несчастные металлические коробки.
В один дождливый и промозглый день, без зазрения совести раскидала всё содержимое по полу и начала перебирать весь этот, и впрямь, хлам. Единственное, что отложила в сторону, это кольца. Нанизала на тонкую веревку и нацепила на шею, спрятав под слоями одежды. Чем объяснила своё решение? Да ничем. Всячески убеждала себя, что с родительскими кольцами ничего не хочу делать. Глуша в собственном мозгу память о том, как они сверкали на длинных красивых пальцах мужчины при тусклом освещении салона автомобиля. Как соблазнительные губы обхватывали палец, стягивая кольцо… Нет. Это был мираж, который рассеялся, как только я переступила порог его квартиры! Я не должна ни вспоминать, ни думать о нём.
Нарыв из наших с мамой скоплений ценные, на первый взгляд, вещи, передала их Палычу, заручившись его поддержкой. Он сможет сбагрить их лучше, чем я сама. На это ему понадобилось пару дней, но пятьдесят тысяч уже были в моём кармане. Ничего не значащая сумма, но и она на дороге не валяется. А потом старик случайно заметил, как я бесцельно перебирала между пальцев старые монеты матери.
- А это что?
Я безразлично пожала плечами. Он взял одну, посмотрел на свет и покрутил со всех сторон.
- Давай-ка их сюда.
- Да кому они нужны? – прокомментировала я, но высыпала всю жменю в старческую ладонь.
Палыч скрылся за дверным проходом и пропал почти на неделю. Ненароком подумала, что он меня бросил. Мысль, мягко говоря, неприятная, но не смертельная. Сможет ли меня нынче что-то удивить или воодушевить? Сомнительно. Мне ещё предстояла встреча с родителями, хотя бы посмотреть на их существование из-под завалов своих психологических травм. Какими глазами посмотрю на них? Ощущу ли отклик от прошлой меня? Я и сейчас не понимала, что чувствовала к ним? Всю жизнь любила их, как и положено детям любить своих предков, не за что-то, не для чего-то, а просто потому, что по-другому никак. Человеческий необъяснимый фактор. Но после всего…. Я зареклась искать ответы на свои вопросы, пока не встречусь с ними лично.
И вот на шестые сутки моего губительного одиночного заточения, когда уже все качественные сигареты были выкурены, еда почти съедена, а душа раздроблена на части, явился блудный Палыч. Сияющий, как начищенный самовар, улыбался во всю ширь своими пятью зубами и не спешил объяснять своё странное поведение. Сложив руки на груди, подпёрла дверной косяк и взирала, как он раздевался в коридоре, напевая незамысловатый мотив себе под нос. Зашёл на кухню, потирая руки от холода, поставил чайник и уселся на шаткую табуретку. Я приземлилась на соседней, не прекращая разглядывать старика сощуренным взором.