Я невольно улыбнулась, хотя тяжёлый осадок в душе́ по-прежнему оставался. Но уже в следующий момент улыбка сошла с моего лица, и я часто заморгала.
— Значит, мама всё же рассказала тебе обо всём? — словно в продолжение беседы, как обычно невозмутимо то ли спросил, то ли констатировал Макар.
— Макар, ты...
«Ты о чём?» — хотела спросить я, но не успела.
— Можешь не отвечать, — Макар пристально и насмешливо смотрел на меня, а я физически чувствовала, как бледнею, словно инеем покрываюсь. — Я всё понял, почувствовал. Респект тебе, мелкая, прекрасно держишься! И спасибо за то, что не исходишь жалостью. Во всяком случае, явно.
Я в растерянности смотрела на Макара. Слов не было.
— Ладно, мне пора. Пока! — Макар прошёл мимо меня и направился к своим воротам.
Так и не оглянулся, хотя я продолжала стоять там, где стояла. Затем, борясь со слезами, я быстро скрылась в своём дворе и сдала дом под охрану.
* * * * * * *
Сначала я очень расстроилась, даже расплакалась. Решила, что наше с Макаром общение закончилось, не успев начаться, а ведь так хорошо начиналось!
Мне впервые казалось, что я интересую Яхонтова сама по себе, как человек. Пусть не как женщина, а как старый друг, это не так уж важно. Главное, что у Макара была потребность общаться со мной, я оказалась нужна ему. Нужна именно потому, что ничего не знала о его беде. Рядом со мной он и сам забывал о ней, потому что не читал о ней в моих глазах, не замечал в моих жестах.
А теперь?.. Я сама же всё испортила, обнаружив страх. Макар всегда был очень чутким и наблюдательным, и в этом плане, выходит, совсем не изменился.
А потом я вспомнила ночь, проведённую в сестринской, перестала плакать и сказала себе: «Ну и ладно! Не хочет больше со мной общаться — пусть не общается. Это никак не помешает мне помочь ему».
С этими мыслями я сходила в душ и начала готовить ужин.
В разгар моих размышлений о том, что рыбалка завтра не состоится (да и вообще, похоже, не состоится), а значит, нужно закончить начатую в огороде работу, раздался звонок в ворота.
Неужели Юра вернулся?! Нет, только не это...
Или Ирина Ивановна пришла? Мне было очень неудобно перед ней за то, что я невольно выдала её. И пусть я знала о многом раньше, чем она рассказала, но не могла же я признаться в этом!
А вдруг что-то случилось?
В общем, пока я дошла до ворот, порядком успела накрутить себя. Однако стоило мне заглянуть в глазок, как от сердца у меня отлегло, а жизнь вновь засияла яркими красками.
Я быстро открыла ворота, возле которых стоял Макар и держал в руках розы.
— Мы не договорили по поводу рыбалки, — как ни в чём не бывало сказал он. — Я пришёл сказать, что всё в силе, потому на утро ничего другого не планируй.
— Заходи, раз пришёл, — моя душа трепетала и ликовала. — Ты как раз к ужину.
— Да, это в моём стиле, — улыбнулся гость, зашёл в мой двор и запер ворота.
Глава десятая
— Не обижайся, пожалуйста, на маму, — Макар вернулся к сложной теме, когда я любовалась букетом из белых роз, который поставила в старинную керамическую вазу, очень простую.
Но выглядел в ней букет божественно.
Баба Зоя, как сама она говорила, никогда не гналась за «мещанскими штучками», потому после её ухода не осталось ни хрусталя, ни дорогой посуды, ни популярных в советское время мебельных гарнитуров.
Бабушка всегда повторяла, что счастье в людях. Если способность горячо любить всю жизнь одного человека я унаследовала от отца, то принципы, кажется, от бабушки.
Никогда во мне не вызывала трепета ни одна понравившаяся вещь, не темнело в глазах от желания её заполучить. А то, что счастье — в близких людях, я стала всей душой понимать только сейчас.
— Я и не думала обижаться, Макар! — оторвавшись от созерцания букета, я начала накрывать на стол.
Я приняла решение пока не задавать вопросов: Макар пришёл сам, и он расскажет то, что сочтёт нужным рассказать.
— Мало ли, Оксана. Кому нужны чужие проблемы, да ещё такие?
— Ирине Ивановне нужно было высказаться, проговорить это всё, поплакать, Макар. С вами, двумя суровыми мужчинами, ей приходится постоянно сдерживаться.
— Спасибо, что понимаешь это. Отец всегда лояльно, даже с нежностью относился к маминой сентиментальности и чувствительности, но только не в этот раз. Каждый из них переживает горе по-своему. Папа старается делать вид, что ничего не происходит, живёт как обычно, ему так проще. А когда мама начинает плакать, он сердится, — ему кажется, что она заранее оплакивает меня.