– Входите, открыто, – ответил приветливый женский голос.
– Добрый вечер, Петровна, – обратился капитан к полной женщине лет пятидесяти.
– Здравствуйте, Семен Степанович. Проходите. Мы всегда рады дорогим гостям. А я-то думаю, какие это солдаты пришли. Оказывается, опять вы.
– Ну, рассказывайте, как поживаете, Петровна.
– Ничего, слава богу. Да вы проходите.
– Не обессудьте, что побеспокоил вас так поздно. На службе не приходится разбирать, где утро, где вечер. Если можно, переночую у вас? – предупредительно спросил он.
– Конечно, Семен Степаныч, что за вопрос. И комната ваша свободна. Не беспокойтесь, никого вы не стесните. А я ведь всегда на кухне. Располагайтесь. Да помойтесь с дороги. А я пока вам подогрею борщ. Вы ведь любите украинский. И пирог я как раз испекла. С самогоном вот только туго. Хлеба теперь маловато. Да для вас найдется.
«Славная старушка, – подумал Белов. – Раньше жила зажиточно. Понимает, что к чему. Такие, как она, среди хохлацкой голытьбы – что золото в навозной куче».
Умывшись, он отстегнул шашку, поставил ее в угол. Сумку положил на подоконник и сел к столу.
Выпив стакан самогона, он блаженно развалился на стуле.
– Хороша горилка, Петровна. Никогда я не пил такой, как у вас. Видно, вы как-то по-особенному гоните ее. Я знал самогонщиков, которые гнали горилку из отборного зерна, перегоняли через сто трубочек, добивались кристальной прозрачности. Но вы превзошли всех, – сказал капитан и подумал: «Только было бы куда лучше, если бы вместо самогона сюда явилась та сероглазая хохлушка, с тугими грудями».
Если Белов восхищался аккуратной и расчетливой хозяйкой дома, умеющей ловко обратить копейку в две, а две в рубль, то и Петровна души не чаяла в крепком, словно налитом капитане. Он покорил ее вежливым, деликатным обхождением. Не вваливался, как иные, бесцеремонно в дом, а вежливо обращался на «вы». Кроме того, прошлый раз он строго-настрого приказал старосте: «Вдову не обижать. Налогами не обкладывать». Петровна не забыла, что, ограбив село, капитан тогда велел отвезти ей мешок пшеницы. Мало того, еще и деньгами отблагодарил ее за хлеб-соль.
Теперь капитан втайне надеялся, что представится удобный случай овладеть миловидной грудастой Марией.
Прошлый раз Петровне удалось заманить ее в свой дом. Как быстро тогда пролетел вечер за приятной беседой, но под конец Мария ловко выскользнула из его рук.
Уезжая, капитан оставил у Петровны дорогую шаль для подарка Маше.
На другой день Петровна позвала ее к себе и показала подарок. Маша, увидев шаль, испугалась.
– Чего боишься? Бери, – сказала Петровна, – надо дурой быть, чтобы отказаться от такого подарка. Разве у тебя есть муж, который подарил бы тебе такую шаль? Неужели тебе нравится, когда тебя обнимает своими ручищами этот полоумный Иван? А скажи, что он подарил тебе? Не будь дурой. Бери. – Петровна насильно сунула в руки Маши шаль.
В маленьком селе люди знают друг о друге все. Не осталась незамеченной и эта шаль.
Сколько раз потом Иван корил Машу офицерским подарком, сколько раз доводил ее до горьких слез.
Упоминание о стаканчике самогона растопило душу рыжего хорунжего. Он весь приободрился и со всех ног бросился выполнять приказ капитана. Двух молодых казаков выделил в караул, четырех приставил к лошадям. Остальных, разделив на две группы, отправил ночевать в ближайшие два дома. После этого можно было подумать о себе.
Хорунжий уже много лет служил в армейском интендантстве и при всей своей неповоротливости проявлял необычайную ловкость там, где надо было обеспечить вкусной пищей и крепким вином самого себя.
«Часок», о котором говорил капитан, тянулся чересчур долго. Хорунжий не выдержал. Увидев ребятишек, глазевших на солдат, он подозвал пальцем одного из них и, скривившись будто от сильной зубной боли, простонал:
– А ты бойкий. Видать, вырастешь – командиром будешь. Ой-ой, – хорунжий схватился за щеку. – Так болит этот проклятый зуб, что нет сил. Если бы его прополоскать спиртом, сразу полегчало бы. Ты, может, знаешь, малыш, дом, где есть самогон.
– Вон в том доме есть, – с готовностью показал мальчуган и участливо поглядел на кривлявшегося казака.
Едва хорунжий вошел в указанную малышом хату и попросил стакан самогона, хозяйка испуганно засуетилась. Видимо перепугавшись вооруженного казака, она преподнесла ему не стакан, а целый кувшин самогона.
– Да поможет тебе господь, молодица. – Хорунжий весь просиял, увидев кувшин.
Он наполнил стакан, любовно погладил его и выпил.
Минуты две он сидел, надув щеки и жмурясь от удовольствия. Потом снова наполнил стакан и, выпив его, понюхал огурец, поданный хозяйкой.
– Хорош самогон, – весело заговорил он, поглаживая рыжую бороду, – да и хозяйка ничего. А где муж? Небось в город уехал?
Оробевшая женщина испуганно попятилась.
Хорунжий, ухмыляясь, допил самогон и вышел из хаты.
Он сразу же одурел от выпитой натощак горилки, сознание помутилось. Хорунжий сел на лавочку возле дома и, скрутив цигарку, с наслаждением затянулся крепким самосадом. От этого одурел еще больше и, пошатываясь, отправился к капитану.
Увидев дородную Петровну, он облизнулся, как кот.
– Капитан дома, красавица? – спросил он. – И везет же Белову…
– Проходите, – посторонилась Петровна.
Когда хорунжий вошел, капитан ел густо-красный борщ.
– Господин капитан, разрешите доложить, – гаркнул хорунжий, – ваше приказание выполнено. Два казака в карауле, четверо у лошадей, остальные ужинают.
Отложив ложку, капитан пристально посмотрел в лицо хорунжего.
«Что-то очень уж бодрый, – подумал Белов. – Наверно, успел поесть и пришел за самогоном». Он придвинул к краю стола бутылку и наполовину опорожненный стакан, а сам принялся за борщ.
Хорунжий не заставил себя долго просить. Он подошел к столу, наполнил стакан до краев и провозгласил:
– За ваше здоровье, господин капитан! Ух, до чего жгуч! Отроду не пил такого самогона. – Хорунжий маслеными глазами проводил на кухню хозяйку и спросил: – Если позволите, господин капитан?
Белов промолчал. И хорунжий налил себе второй стакан.
Богдановка – не казачья станица, в ней не было ни атамана, ни старшины. Лишь когда до этой небольшой деревушки долетел ветер свободы, бедняки выбрали сельский совет, и первым председателем его стал энергичный деловой Михаил Довженко. Он был участником рабоче-крестьянского съезда в Уральске, членом областного Совета. Когда же власть вновь захватили атаманы и белые генералы, он вместе с Петром Парамоновым возглавил подпольную работу.
Подпольная организация собиралась в доме Кисляка.
Время было смутное и тревожное. Зашевелились кулаки, стали поговаривать о том, чтобы выбрать своего старосту. Опасаясь, что власть на селе возьмет в свои руки враг, подпольщики на сходке предложили сельчанам выбрать старостой Моисея Кисляка. Большинство крестьян согласилось с таким предложением. Кисляк пользовался уважением у всех за прямоту, честность, хозяйственность.
И вот староста Кисляк должен был отвечать за всех.
Он хорошо помнил, как пришли казаки весной в село.
Белов тогда вызвал его, приказал:
– Завтра к шести утра чтобы было сдано сто пятьдесят пудов хлеба и пятнадцать лошадей. Не выполнишь – прикажу выгрести весь хлеб, что есть в селе, до последнего зернышка, и заберу лошадей.
Белов сказал это очень спокойно, не повышая голоса, но Кисляк понял, что офицер не пощадит ни вдов, ни сирот и дотла разорит село.
Тогда смогли сдать сто пятьдесят пудов зерна потому, что взяли хлеб взаймы у богатых Савенко и Полторацкого до осеннего урожая.
И вот теперь снова пришел в село отряд карателей, и снова Кисляка вызвал к себе Белов.
«У кого же теперь просить взаймы? – с горечью думал староста, направляясь к дому Петровны. – Где взять хлеб, чтобы избавиться от этих живодеров?»
Кисляк, спотыкаясь в темноте, шел все медленнее и медленнее. На уме было только одно – хлеб. Всю жизнь он испытывал в нем недостаток.