Мне ее слова были, как бальзам на рану. Уж как мне хотелось, чтобы все это было совсем не так. Действительно, какая глупость думать, будто бы Макс хотел меня убить. Да с какой стати?
Короче, теплым солнечным утром все наши кошмарные ночные умозаключения казались сущим бредом.
Я теперь уже полностью вылезла из-под одеяла и, напевая себе под нос «Мой миленький дружок, любезный пастушок...», стала натягивать на себя джинсы и футболку.
Настроение резко пошло вверх, и после завтрака я решила позвонить Максу. Я хотела убедиться, что никакого отношения ни к каким трупам он не имеет и убивать меня не собирался, и что он по-прежнему меня любит, и что мы поедем с ним в Лондон и что... И пока все.
В общем, пока я обо всем об этом думала, я спустилась по лестнице вниз в «залу», где нас ожидал завтрак с варениками, и... столкнулась с разгневанным Фирой. Он бегал по комнате, заглядывал под стол и стулья, открывал шкафчики, рылся в комоде и вроде бы что-то искал. При этом он на чем свет поносил соседа, Прокофия Ивановича, и угрожал тому небесной карой.
В недоумении я остановилась на последней ступеньке лестницы.
— А что случилось-то? — спросила я, глядя на всю эту суету. — Что вы ищете?
Я посмотрела на тетку Марту, стоявшую возле окна. Но та, не успев ничего ответить, только смущенно улыбнулась. Вместо нее ответил Фира. Приостановив на время свои странные поисковые действия, он обвел рукой комнату и дрожащим от гнева голосом возвестил:
— Нас обокрали!
— О, господи! — ахнула я и села на первый попавшийся стул. — Когда же?
Я обвела взглядом хозяйские апартаменты. Вся мебель, слоники, вазочки и салфеточки, как мне показалось, были на месте. Тогда что же украли?
Я снова посмотрела на хозяйку.
— А что украли-то?
Тетка Марта открыла было рот, чтобы ответить, но Фира снова ее перебил.
— Конфеты! — театральным голосом произнес он и, высунувшись в окно и почему-то указав на соседний дом, еще раз крикнул: — Конфеты!
«Господи, боже мой! — подумала я. — Что он несет? Видно, здорово он вчера в саду головой треснулся».
Я серьезно испугалась за здоровье старика и совсем было уже собралась везти его в ближайший травмпункт, дабы освидетельствовать на предмет ушиба мозга, когда наконец выяснилось, что пропала всего-навсего недоеденная коробка конфет «Яйца Фаберже», которую мы оставили вчера на столе. Там еще несколько конфет-яиц оставалось. Так вот, эти самые конфеты вместе с коробкой со стола и исчезли. Ну исчезли и исчезли. Кому они нужны? Тем более что у нас в сумке еще две такие же коробки валяются.
Но Фира катил бочку на Прокофия Ивановича, который якобы ночью забрался в дом и украл эту коробку. Конечно, Фира не мог говорить это серьезно. Просто хотел опорочить соседа. Но пропажа конфет меня почему-то взволновала.
— А ты видел, как Прокофий Иванович залезал в окно, — спросила я у Фиры, — или это просто твои домыслы?
От волнения я опять забыла, что Фира теперь не Фира, и снова обратилась к нему на «ты». Фира возмущенно всплеснул руками.
— А как же иначе? Как же он смог бы утащить коробку, не забравшись в дом? Я сам видел, как он из окошка выпрыгнул. Я его еще вдогонку водой из ковшика облил. Он украл, бесстыжий. Точно он.
По правде говоря, что-то мне плохо верилось, чтобы Прокофий Иванович лазил по чужим окнам за чужими конфетами. И уж если бы он залез к нам в окно, то уж точно не за конфетами, а скорее за Мартой Теодосовной.
— А может, это был вовсе не Прокофий Иванович, — предположила я. — Может, кто-нибудь другой?
Фира ненатурально захохотал.
— Кто же это мог быть, кроме него? — возмутился он. — Что ты ерунду говоришь, право слово?
За «ерунду» я, конечно, обиделась, но виду не подала. Пока он пребывал в роли Якова Ефимовича, у него был статус неприкосновенности. В другой ситуации я бы ему этого, конечно, не спустила. Поэтому Фира пользовался моментом. Ну ничего.
Я выразительно посмотрела на старика, давая понять, что скоро ему придется ответить за все свои слова, а потом, повернувшись к тетке Марте, предложила:
— А может, стоит сходить к Прокофию Ивановичу и спросить его насчет этих конфет? Брал или не брал? А?
Марта Теодосовна глянула на меня как на умалишенную.
— Да что ж ты такое говоришь, Марьяночка? Как же ж можно идти и обвинять человека в воровстве. Это же совершенно невозможно. Из-за каких-то конфет человека в краже обвинять... оскорблять, можно сказать... Ну уж нет, никогда.