Но в таком случае… в таком случае он летит теперь не в прошлое, а — в будущее!
О, если бы понимать немой язык этих друзей — маленьких, но таких огромных по своему значению, цифр путеводителя-циферблата!.
IV
В глубокой тоске бродила Жанна Доверн по старой кузне в пещере, снова и снова оглядывая каждый уголок и вспоминая, как она сама обрекла своего Пьера на это страшное, загадочное исчезновение.
Вдруг в полумраке пещеры что-то мелькнуло, заколыхалось… и в смутных, призрачных очертаниях перед ней мелькнул на миг дорогой образ… Короткий миг — и видение снова исчезло.
— Пьер! — крикнула она с восторгом и с ужасом и, вся дрожа, смертельно бледная, бросилась из пещеры домой, к осиротелой, тоскующей матери.
Едва дыша от волнения и быстрого бега, Жанна начала торопливо и несвязно рассказывать о том, что другие, она знала, назовут галлюцинацией, — как вдруг… она вздрогнула и замерла. Замерла и старуха, прижимая к груди дрожащую всем телом девушку.
На лестнице послышались шаги… Ближе и ближе…
Это могли быть только его шаги!…
Дверь распахнулась…
— Пьер!! — крикнули, как безумные, обе женщины.
С быстротой молнии разнеслась по городу весть о возвращении Пьера, казавшемся теперь не менее чудесным, чем недавнее его исчезновение. Толпа сочувствующих и любопытных, с мэром во главе, осаждали тихий домик на берегу Дордоны в нетерпеливой жажде узнать подробности приключения Пьера.
Рассказав, насколько это было возможно, все пережитое, Пьер, по настоянию толпы, повел мэра и еще несколько человек, выбранных им, в пещеру, чтобы показать им машину и объяснить им, насколько он сам успел изучить, ее механизм.
С чувством суеверного страха рассматривали окружающие издали это таинственное, непостижимо-волшебное сооружение. Но мэр подошел поближе; ничто во всей машине не повергало его в такое изумление, как маленький рычаг.
— Неужели же довольно повернуть вот эту маленькую, невзрачную штучку, чтобы вся эта громада взлетела на воздух и породила затем столько чудес? — недоуменно и недоверчиво спросил он.
— Попробуйте, если угодно, — предупредительно ответил Пьер, делая движение, как бы собираясь помочь ему вскочить на седло.
— Н-нет, благодарю покорно! — поспешно откликнулся мэр. — Но согласитесь, что это поразительно: просто повернуть эту ручку вот так — и…
Послышался треск, поднялся сильный ветер, заклубились тучи пыли… на мгновение блеснули еще раз металлические части… и место, на котором только что стояла машина времени, оказалось пустым.
Машина умчалась одна в таинственные дали и исчезла навсегда.
Даже Г. Дж. Уэльсу, приехавшему тотчас по получении телеграфного извещения Пьера о своем возвращении, не удалось взглянуть на нее хоть раз. Единственным живым свидетельством пережитого осталась затейливая татуировка, открытая матерью и Жанной на плече у Пьера, которой он, быть может, обязан был своим спасением. Если бы он не очнулся тогда от боли и не бросился бежать, — голова его, снесенная ударом каменного топора, вероятно, навсегда осталась бы на песке.
Голова мистера Стайла
Мисс Анна, кузина моей жены, проживающая в Чикаго, штат Иллинойс, в доме № 2 на Норс-Сентр авеню, прислала мне номер немецко-американской газеты «Чикагская трибуна», где красным карандашом была отмечена следующая статья:
«Из одного городка нам передали очень странную историю, которая даже для наших привычных ко всему читателей звучит слишком „по-американски“. Для того, чтобы понять случившееся, сообщаем следующие факты.
В последнее время просвещенная публика обратила внимание на смелые и остроумные фельетоны, появлявшиеся изо дня в день в одной из самых больших наших газет. Они отличались не только энергичным и вдохновенным стилем, но и поражающим сходством по манере письма и мировоззрению со статьями мистера Стайла. А Стайл — как наши читатели, несомненно, помнят — погиб во время железнодорожной катастрофы около Буффало несколько лет тому назад. Его изувеченное туловище нашли под обломками поезда. Головы не было найдено, и личность была установлена на основании оказавшихся в кармане пиджака бумаг, среди которых была подготовленная для печати статья о борьбе с расовым угнетением.
Вместе со всей Америкой, вместе со всем цивилизованным миром мы оплакивали тогда утрату, которую смерть Стайла нанесла публицистике, науке, человечеству. В нашем некрологе мы писали тогда, что трагическая судьба, при всей ее жестокости, в данном случае была все же к нему снисходительной хотя бы потому, что мгновенная смерть избавила знаменитого журналиста от длительных физических страданий. Ведь близким Стайла слишком хорошо было известно, как тяжело он был болен в течение уже многих лет. Лишь человек со столь сильным характером, каким он, несомненно, обладал, мог так долго бороться с болезнью, и никто не подозревал, что его блестяще написанные статьи, по литературным достоинствам не уступающие произведениям классиков, создавались в страшных физических мучениях. Тогда-то мы и осмелились (см. нашу газету, 26-й год издания, № 245) сравнить его с великим немецким поэтом Фридрихом Шиллером, которого мы, американцы немецкого происхождения, чтим, пожалуй, даже больше, чем его почитают на родине. Мы писали тогда, как много потерял мир со смертью великого поэта, как много можно было от него еще ожидать и что количество оставшихся ненаписанными произведений, несомненно, гораздо больше того, что он успел создать. Мы жаловались на несправедливость природы, которая заковала такого титана мысли в оковы болезненного тела. „Пегас в ярме!“ Мы писали, что подобные случаи побуждают людей на борьбу с силами природы, чтобы в интересах человечества освобождать одаренных людей от случайно доставшихся им физических недостатков.