ой кокардой и протянул его на ладони к Норберу: - Ты еще хранишь это?.. Правильно, храни всю жизнь, он заменит доброму санкюлоту и орден и медаль за 14 июля, за 10 августа, за 21 января и 31 мая...Впрочем, передо мной уже не тот человек, которого я знал до 92-го года. Член Якобинского клуба Парижа, депутат и бывший комиссар Конвента... агент Общественной Безопасности, человек Робеспьера, так говорят о тебе... Не перебивай меня! Норбер хмуро смотрел на него, не опуская глаз, и Жак продолжал жёстко и отрывисто, как всегда: -А ваш Неподкупный? Что сделал он?! Что наделали все вы, сукины дети! Норбер! Мы, простые санкюлоты и якобинцы из образованных, вместе брали Тюильри, вместе основали Республику и что в благодарность? Вы вырезали весь Совет Парижской Коммуны и насажали туда своих людей! Вы убиваете нас и при этом обзываете экстремистами! Вы стали сильны только в союзе с нами, без санкюлотов, без народа вам скоро конец! Что же будет дальше? Никто не знает...может конец нашей Революции? Конец всему?! Вспомни своих родителей, свое происхождение, Норбер, ты и сам настоящий санкюлот, а не буржуа, и Жюсом тоже, разве что Дюбуа будет из семьи побогаче, но и это не суть. Я хотел сказать совсем другое. Ваши не хотят понимать, что обособившись от народа, вы действуете на руку только затаившимся господам, и бывшим, и новым... Только вместе мы можем спасти Революцию! Боитесь... боитесь вы нас, считаете грубыми, неуправляемыми, жестокими, жадными до крови... Я вас поправлю... до вражеской... до господской крови, заметь, не всякой... Да, при звуках нашей «Са ира» аристократы мочатся в штаны, а их титулованные шлюхи с ароматными волосами и нежной, как теплый бархат кожей готовы на всё, чтобы пика в твоих руках безопасно опустилась... Может я и такой, Норбер, таков мой опыт, не видел я вокруг примеров христианской любви и милосердия, со мной и моими близкими аристократы обращались иначе... Я убивал аристократов 10 августа 92 года в Тюильри – Жак откинулся на стуле, забросив ногу на ногу и скрестив на груди руки, - я убивал их в стенах Аббатства в сентябре, я убивал роялистов и интервентов при Вальми. Я не щадил вандейцев в Нанте в 93-м. И униженно каяться в этом я не собираюсь... Но разве таков весь наш народ? Я так не думаю...к сожалению, многие из нас обычные миролюбивые трудяги, рабочие лошадки, которые умеют только терпеть и терпеть, бессильно стонать и жаловаться. Наверно, всё еще верят в «добрых господ» старых или новых без особой разницы... Жак остановился перевести дыхание, облизнул пересохшие губы: - Хочешь правды, Индеец, не боишься её? Я о многом думал... я конечно необразован в отличие от тебя... но я тоже учусь... нас учит наше время... Обсуждали у кордельеров зимой твой доклад в Клубе, когда ты осудил Карье. Жёстко так прошелся. Сукин ты сын, Норбер, сукин сын, не нравится тебе Карье, нашелся великий гуманист нах... а сам... за четыре месяца до этого, в Майенне... разве ТАМ не гремели выстрелы, ТАМ не стучал нож гильотины? А когда после твоего отзыва в Париж Майенн только вздохнул с облегчением, туда нагрянули «адские колонны» Вестерманна и Тюрро...после них, конечно, ты вспоминался майеннцам, как «ангел-покровитель»... Содержание ваших докладов так незначительно отличается...те же описания зверств шуанов над местными республиканцами, те же ссылки на чрезвычайные обстоятельства. Или вся разница в том, что Карье был близок к Эберу, которого вы уже тогда задумали свалить, в то время как ты...вхож в дом Дюплэ на улице Сент-Онорэ? Хочешь меня арестовать? Я - Жак Арман, санкюлот, сторонник умерщвленных вами Эбера и Шометта, «левый ультра-радикал», как вы нас называете или по-новому «недобиток» и «охвостье Эбера». Что же ты молчишь, тень Робеспьера, мать вашу?! Почему ты молчишь?! Куаньяр молчал. Ему впервые стало страшно оттого, что в грубой страстной речи Армана услышал определенную долю правды. Мы стали сильны только в союзе с санкюлотами, без народа нам скоро конец! И даже в чем-то заслуженный?! Что же будет дальше? Никто не знает...Конец Революции?! Нет...нет... Нервно встряхнул головой, словно защищаясь от недопустимых мыслей и новых неуместных эмоций. Наконец усилием воли взял себя в руки. Ну его к черту, Арман сам слишком многого не знает про своего любимца Эбера. И как же удачно, гад, ткнул в нос миссию в Майенн... впервые Норбер не нашел, что ответить... Разумеется, он всегда считал, что действовал строго в рамках революционной целесообразности, в отличие от неадекватного самодурства Карье, старался избегать всякой лишней жестокости и спасти от гильотины невинно заподозренных, но как же всё это относительно... Но неужели в чьих-то глазах он ничем не отличается от Карье или Колло?! Или от карателей генерала Тюрро?! Ну их к черту, сентиментальных слюнтяев и провокаторов. А Жако... просто затаил зло за судьбу Эбера и Шометта. Куаньяр решил прощаться, он медленно встал из за столика и тяжело опустил руку на плечо Армана. Санкюлот понял его по-своему, губы иронически дернулись: - «Именем Республики... и всё такое? Да, братишка? Понимаю... Идейная правота дороже всех чувств и всякой дружбы? Неужели так вдохновляет пример Робеспьера и Демулена? - Иди ты знаешь куда, поклонник папаши Дюшена! - огрызнулся Норбер и убрал руку с его плеча, - только перестань так орать, тебя могут услышать другие....Я ухожу, но если какая крайность, сообщи мне через Жюсома... вот, - он бросил на стол клочок бумаги, - это его новый адрес. Впрочем, Пьер сам бывший кордельер, ты и так, думаю, знаешь его адрес . Жак Арман вызывающе расхохотался и вытер красным колпаком влажный лоб: - Аттракцион неслыханного гуманизма, приятель! Тронут до глубины души! Это чудо! Среди правоверных и «неподкупных» у меня старого грешника всё же есть друг! Норбер проигнорировал эту насмешку, и, не оборачиваясь, ушел. Арман задумчиво сузив глаза, мрачно смотрел ему вслед: - Хороший парень и добрый патриот...каким всегда и был... и чем его привлек Робеспьер? Ну что ж, если мы сумеем объединиться и возьмем верх, это зачтется в его пользу... ни за что не дам его уничтожить ...