ь важно, я прошу вас». Девушка неуверенно и осторожно протянула к нему маленькую узкую кисть. Осторожно и очень нежно Норбер сжал её в своей ладони, прижал её к губам. Это не слишком походило на дружеский жест. Луиза тревожно вгляделась в лицо собеседника. Обычное выражение холодного бесстрастия совершенно исчезло, она почувствовала беспокойство. Норбер еще раз осторожно коснулся губами тонких пальцев. Луиза слегка вздрогнула: - « Пустите, гражданин», - нервным жестом отняла у него руку. Куаньяр по-прежнему спокойно и мягко смотрел на неё: - « Я сделал что-то выходящее за рамки приличий?» Она не успела ничего ответить. В гостиной бесшумно возник де Бресси, ставший невольным свидетелем последних минут разговора и успевший отметить положительные изменения в костюме и в причёске республиканца, под его особенно внимательным взглядом Норбер смутился, но принял свой обычный невозмутимый вид. - « Чем обязаны столь важным визитом?», - с едва уловимой иронией произнес он, и вглядевшись в помрачневшее лицо Куаньяра спросил прямо: - «Скажите как есть, что случилось?» Норбер откинулся на спинку стула и глядя поверх голов невидящими, обращенными «в себя» глазами заговорил, ни к кому конкретно не обращаясь: - « Если всё произойдёт в течение июля, всех вас придется снова отправить в тюрьму..» Серьёзное лицо де Бресси застыло в напряжении: - « Это следует понимать так, что-то изменилось и мы вам больше не нужны. Значит снова тюрьма, а оттуда …?» Норбер резко вскинул голову и, взглянув де Бресси прямо в глаза, поднять глаза на Луизу у него не хватило сил, он тяжело вздохнул: - « Вашим жизням по-прежнему ничто не угрожает. Люди Вадье осмотрели уже все списки заключенных, обыскали все тюрьмы Парижа и не обнаружили вас. Теперь очередь частных домов и квартир. Мы поместим вас либо в Карм, либо в Сен-Лазар в последний момент, перед тем как…, не суть, это будет скверный сюрприз для моих любезных коллег. Скоро им станет совсем не до вас. Чем бы для нас это не закончилось, в любом случае вы будете свободны, либо я снова приду за вами, либо.., - он горько улыбнулся, - вас освободят...после моей казни... по амнистии, как «жертв якобинской тирании».. Чтобы слегка сгладить жуткое молчание, слегка улыбаясь, Куаньяр добавил: - « Сегодня утром люди из Общественной Безопасности едва не порвали меня в клочья из-за вашего исчезновения, они боятся ваших показаний, гражданка Масийяк и моего доклада..» Положив ухоженные руки на стол, де Бресси цепким и внимательным взглядом изучал молодого республиканца. Этот визит показался ему особенно значимым. О прошлом между ними не было сказано ни слова, но граф помнил давнюю страсть Куаньяра к своей племяннице и составил себе твердое представление относительно истинных мотивов своего спасения. Накануне в разговоре с Луизой граф осторожно коснулся этой щекотливой темы, но девушка лишь удивилась такому предположению, ведь этот красивый, но такой холодный и деловой молодой человек ничем не обнаруживал теплых чувств. А то письмо и цветы.. это было так давно.. Разве после сегодняшнего визита она не задумается? При всей доброте нрава и относительном либерализме эта мысль была графу немного неприятна. И всё же он сам прервал молчание: - « Мы можем предложить вам кофе, гражданин Куаньяр?» Норбер наклонил голову: - « Не откажусь, гражданин Бресси, если бы все аристократы были так любезны к нам...», - тон беззлобной насмешки он сдержать не сумел. Граф этой иронии не принял: - « Революционная тюрьма в ожидании смертной казни хорошая школа нового этикета, в нашем положении трудно в чём либо вам отказать». Куаньяр стал серьёзен и поднял ладонь в знак примирения. Чувствовалось, что ему немного неловко, но, ни одного слова не сорвалось с его губ. Де Бресси с минуту молча мерил молодого человека внимательным взглядом. И думал о своем. «Проклинают высокомерие дворян, а что же, если не высокомерие он показал сам или какой-то таинственный якобинский «кодекс чести» мешает ему открыто извиниться? Однако всё же по-своему недурной человек, интересный, умный, честный, чужд всякой сознательной жестокости, хотя... бессознательной жестокости у него немерено... и все же...даже при этом у него немало личных достоинств, вынужден по справедливости признать. Опасаюсь его очень, часто не понимаю, но... уважаю... странно самому...как это возможно... Но при всем этом фанатик революции, опасная и беспокойная судьба, в силу упрямого следованиям своим идеям обреченный приносить смерть и ждать смерти, упаси Бог Луизу увлечься им», - вот о чем думал де Бресси, не сводя глаз с властного гостя, хмуро изучавшего в это время его самого. «Честный, добрый человек, гордый без барства, по-своему принципиальный, и что? Дворянин. Роялист. Может его мягкость и простота обращения маска, а окажется на свободе и первым делом схватится за оружие и перережет мне горло? Но всё же как он непохож на д ,Эспаньяка, Белланже, Желамбра, на генерала-палача Лантенака, на всех этих Пюизэ, Шареттов, Ларош-Жакленов… Вынужден сознаться, мне он нравится, не хочу его казни, нет…», - при последней мысли Норбер ощутил себя почти изменником революции и смутно устыдился её, как непозволительной и недостойной слабости. Вырвался тихий вздох. Пожилая служанка Петронелла принесла наконец кофе. - « Вы оба любите читать. Здесь есть Руссо, Рейналь, Гёте, Шиллер, из классики Корнель, Расин, если что-то нужно ещё, скажите мне сейчас». - « Мы нашли здесь еще кое-что, - вежливо заметил успокоившийся де Бресси, - похоже, что вы решили еще заняться нашим политическим воспитанием в духе радикального якобинизма? Предупреждаю честно, это напрасный труд…» От удивления Норбер поставил на стол ароматно дымящуюся чашку: - « О чём вы, Бресси?» - « Ну как же, а десятки брошюр с речами вашего патрона, кое-что я даже пролистал, грешен, на досуге. Особенно две крупные темы, доклад «О принципах революционного правительства» от 25 декабря 1793-го и «О принципах политической морали», более свежий февральский. Читая последний доклад, едва с ума не сошел на шестом десятке, оказывается у наших революционеров совершенно особый тип мышления, я бы сказал уникальная логика, не поняв её, не понять подлинных мотивов их поведения, не понять всего, что произошло с нами с 1789 года! Что же вы застыли, как идол с острова Пасхи, кофе остынет, это и к тебе относится, Лулу», - де Бресси мягко коснулся плеча племянницы. - «Уже довольно поздно, - заторопился слегка растерявшийся Норбер, - я снова навещу вас через пару-тройку дней, если позволите, - последние слова он произнес, повернувшись в сторону молодой женщины и отдельно для де Бресси: - « Вы интересная личность, - и не удержался, - для аристократа». - «Могу вернуть вам ваш комплимент и сказать о вас то же самое, рыцарь Красного Колпака». Мужчины обменялись всплеском иронии, но, кажется, остались вполне довольны друг другом. На пороге Куаньяр слегка поклонился в сторону девушки, от волнения это вышло сдержанно и слегка неловко. Когда за Куаньяром закрылась дверь, де Бресси обернулся к Луизе: - «Ну и скажи, что я был неправ, этот человек глубоко неравнодушен к тебе, в этом и наше спасение и наша проблема! В зависимости оттого, что ты сама думаешь об этом..Соседи в Санлисе не зря иронизировали над буржуазным отношением к морали в нашей семье, хотя я всегда считал, что это скорее плюс, чем минус..» - «Что вы говорите, дядя Этьен, - слегка смутившаяся Луиза звонко рассмеялась, - этот свирепый революционер, как вы говорите о них, фанатик идеи… и вдруг банально влюблён? Конечно, я помню, что он защитил нас с Жюстиной от взбешенной толпы, помню про это письмо, и всё же это было так давно…Я даже невольно вздрагиваю, когда он подходит ко мне близко и касается моей руки.. Он спас всем нам жизнь, как умеет заботится о нашей безопасности и благодарности ничто не может отменить, но в главном вы правы, разве в качестве агента Общественной Безопасности он не выслеживал сторонников Бурбонов, людей нашего круга, не подводил их под трибунал и гильотину и не мучается раскаянием ничуть? И это тоже правда... Мои чувства смешаны, и хотя он не сделал нам ни малейшего зла, мы живы только благодаря ему, я не знаю, что думать и как к нему относиться...» - «А что, он хорош собой, разве ты не замечаешь, Луиза? И нет в нём ничего злобного или мерзкого», - вмешалась в разговор 17-летняя кузина Жюли и покраснела под строгим взглядом отца, оборвавшего её щебетание. - «Он революционер, якобинец, милая, и это надо помнить прежде всего, и вообще ты сегодня целый день говоришь глупости! Учись рассудительности у Луизы!» - «А по мне так все они одинаковы!», - хмуро буркнул под нос младший брат Жюли 16-летний Анри Кристоф, - если волк вас не сожрал, это не значит, что он добрый, просто он сыт». Действительно, в июле визиты якобинского агента Куаньяра на улице Сен-Флорантэн делались всё более частыми и на первый взгляд как будто беспредметными. Если поначалу он долго и тщательно записывал показания племянницы де Бресси, то позднее общие темы, совсем не касающиеся политики и текущих событий всё чаще звучали в гостиной, Луизу весьма интересовала современная литература, она немало удивленная такими переменами не отказывалась поддержать разговор, 16-летний младший де Бресси держал себя сухо и сдержанно, но его сестра 17-летняя Жюли-Габриэль по примеру кузины перестала дичиться «страшного санкюлота» и весело поддерживала разговоры