жно всего лишь отказаться от навязанного Термидором шаблонного взгляда на этого человека, расклад политических сил и систему власти того сложного времени. Робеспьер действительно не имел рычагов реальной власти, чтобы что-то предпринять единолично. Ведь его враги не только среди депутатов Конвента, но и в самом Комитете. А он такой же член Комитета, как и Колло, Барер и другие, и власти, превышающей их полномочия, не имел. Росчерк пера одного человека не решал у якобинцев ничего. Это характерная особенность этой политической системы, коллегиальной на всех уровнях. Как раз этого не могли понять ни их современники роялисты, которые давали якобинской модели власти взаимоисключающие определения, то диктатура, то анархия, этого не могли понять и те, кто писал о тех событиях около 100 и сейчас, более двухсот лет спустя. Злосчастный декрет был убийственным именно для робеспьеристов, оставшихся вследствие раскола в Комитетах в меньшинстве и потерявших по существу влияние на ход событий, осуществление его оказалось полностью в руках их врагов. В эти два месяца будущие термидорианцы устроили беспредметные массовые казни, неадекватные и превосходящие всё, что имело место с самого учреждения революционного трибунала в марте 1793 года. Но при этом коллеги ловко и цинично окрестили декрет «законом Робеспьера» и делали вид, что он имеет особую единоличную власть. А себя члены обоих правительственных Комитетов позиционировали лишь как «несчастных», которые «лишь подчиняются насилию кучки злодеев» и все эти неоправданные жестокости происходят будто-бы « именем Робеспьера», словно «именем короля» и по его персональной "злой воле"! Количество казней превысило общее терпение, присяжные трибунала Парижа часто стали являться на заседания пьяными, и они, не могли выносить столько смертных приговоров. Молодой помощник палача Жак Лувэ, незадумчиво исполнявший свои обязанности ранее, неожиданно для всех покончил самоубийством.. Будущие термидорианцы вели «разъяснительную работу» даже в рабочих кварталах, сея в парижанах разочарование, смутный страх и озлобление. Вот она, эта правда. Они выставляли его «свирепым и всесильным диктатором»… Будь он и вправду диктатором, имея возможность принимать решения единолично, разве не мог бы он бы отправить на эшафот всех их по очереди, только при этом Конвент был бы еще послушен и покорен и всем доволен, хотя бы внешне. Как раз перед настоящим диктатором это стадо трусов склонилось бы в страхе и почтении, изображая ликование и рабский восторг перед «сильным правителем». А вся правда в том, что никаким диктатором Робеспьер не был и отнюдь не стремился к этому и в этом его «вина»… Есть очень заметная категория людей, которые способны уважать только превосходящую, подавляющую их силу и успех любой ценой, уважают любых завоевателей, лишь бы они были победителями, любых бандитов и насильников, лишь бы они были удачливы, ставят им памятники и строят триумфальные арки, восхваляют, слагают легенды. Но они не прощают побежденных героев и наделяют их чертами либо извергов, либо ничтожеств и неудачников. Для торгашей и расчетливых дельцов душа принципиального идеалиста всегда тайна, а всё непонятное кажется страшным. Кишечники восстали против мозга, брюхо против духа… Неподкупный не умел, а главное и не желал по-настоящему поставить сапог им на шею, и они убьют его, чудовищно оболгав до неузнаваемости и втоптав добрую память о нём в кровавую грязь… Не строй иллюзий, честный патриот, драться будет очень трудно. Теперь можно выжить только в наморднике, так как нет более расчетливых и более циничных людей, склонных решать все проблемы с помощью эшафота, чем те, которых на нашу беду вырастила сама Революция, эти новые господа… привилегированные плебеи... Если сила окажется на их стороне, мы, якобинцы, «люди 93 года» потеряем самое право на жизнь.. как индейские племена в Соединенных Штатах... Каста со зверскими аппетитами, не знающая, что такое принципы, честь и совесть, осмеивающая, как «фанатизм» всё, чего не может понять. Преступники, укравшие наши лозунги и старые знамена… Хуже всего то, что нас до сих пор считают единым целым – «революционеры, якобинцы», но мы давно уже не братья, не товарищи… Мы были беспощадны, чтобы изменить Мир, они, чтобы сохранить награбленную добычу, приобретенные капиталы и дворянские особнячки! Чтобы с них более ничего не требовали, они станут утверждать, что всё уже свершилось и Революция окончена. Для них так оно и есть. Эти станут исключительно жестоки, но лишь из трусости и жадности. Власть берут изменники и могильщики Революции, братья Бриссо и коммерсантов, финансистов из окружения Дантона…